На край света

Наступил июньский день, когда четыре коча Семена Дежнева вышли из Колымы в Студеное море.

Дул крутой попутник[16 - Крутой попутник – сильный попутный ветер.]. Третьи сутки, ныряя в волнах, кочи бежали на восток. Справа, примерно за версту, чернел матерой берег[17 - Матерой берег – материк.]. Низкий у моря, он постепенно поднимался, а там, вдали, одетый туманами, вдоль берега тянулся горный хребет – «камень», как его называли землепроходцы.

Наступила третья ночь, летняя белая полярная ночь – без звезд, без луны, полночь, в которую красноватое солнце висело над северным горизонтом.

Стоя на «помосте», служившем крышей казенке или каюте кормщика, Дежнев устало оглядывал дорожки оранжевых облаков, тянувшиеся по небу. Волны матово поблескивали, отражая ослабленные и холодные лучи солнца.

Позади Дежнева, держа рычаг руля, стоял сосредоточенный Михайла Захаров. Он был на правеже[18 - Правеж – управление судном.

] и при кормщике боялся сделать малейший промах.

Подозвав полукормщика[19 - Полукормщик – помощник кормщика.] Сухана Прокопьева, Дежнев наказал ему вести судно и по скрипевшим ступеням спустился на плотик – среднюю часть палубы. Через низкую дверь кормщик вошел в свою каюту – казенку.

Слабый свет, проникавший в казенку через два кормовых оконца, освещал стол и постель. Полом казенки служили елани, положенные на днище коча.

Как ни тесна казенка, но она была все же много выше средней и носовой заборниц (отсеков) коча.

В средней, грузовой, заборнице можно было передвигаться лишь на четвереньках. В носовой же заборнице – «поварне», где помещались остальные мореходы, можно было стоять лишь согнувшись.

Дежнев опустился на постель, не раздеваясь. Здесь, в казенке, все скрипело и стонало. Волны глухо били в днище коча. От каждого удара судно содрогалось, и казенка гудела, как барабан.

Над головой Дежнева слышались шаги и голоса Захарова и Прокопьева.

Из-за двери с плотика доносились скрип мачты, гудение паруса, шум волн.

Но едва Дежнев прилег, он уж перестал слышать шум. Сон мгновенно охватил усталого кормщика. Непрестанные тревоги не оставляли Дежнева и во сне. Он что-то бормотал, ворочался, вдруг выкрикнул: «Держи правее!»

Но вот сонное лицо Дежнева смягчилось. По нему пробежала улыбка.