Шесть дней

Беннигсен долго не обращал внимания на капитана, что вытянулся перед ним так, что по его прямой спине можно было отмерять ровность стен. С усталым видом он неторопливо выводил какие-то слова в журнале. Перо скрипело по бумаге, буквы валились по строчкам в разные стороны, словно солдаты в каре, раздираемом картечью. Дрожащее пламя свечи выхватывало из темноты не полководца, за чьей спиной стояли десятки тысяч штыков, а старика, плечи которого с трудом выносили тяготы командования.

– Знаете, что я сейчас пишу, капитан Тимирязев? – Беннигсен, наконец, отложил перо, и на стол соскользнула капля чернил, на что, впрочем, генерал обратил столько же внимания, сколько на красиво лежащий на плече капитана белый перьевой султан треуголки.

Заведомо уважительное обращение Беннигсена разительно отличалось от простого русского «ты», которое бросали при разговоре Суворов и Кутузов, и эта прусская вежливость пришлась не по нутру капитану. К тому же тихий голос генерала заставлял прислушиваться, а упустить помимо наград еще и какое-либо слово главнокомандующего Тимирязев позволить себе не мог.

– Никак нет, ваше превосходительство! – отчеканил он, еще более вытянувшись в струну, которой позавидовала бы испанская гитара.

– Сегодня утром казаки Платова поймали троих дезертиров. Суд был коротким, а приговор – безжалостным. Их расстреляли недалеко от места, где и схватили, – Беннигсен замолчал и уставился в писанину, словно забыл, о чем хотел сказать. После чего набожно перекрестился и продолжил.

 – Расстрел – мера крайняя, но вынужденная. Казнить приходится ежедневно, и все едино каждый день полки не досчитываются людей. Нынче вечером мы потеряли сбежавшими еще дюжину солдат, а всего за последнюю неделю – сто четыре. Сто, капитан, четыре! – медленно повторил он, давая возможность Тимирязеву прочувствовать всю сложность ситуации. – Моральный дух войска низок как никогда. Мы находимся в чужой стране, Бонапарт преследует нас по пятам, еще и солдаты разбегаются, как вши от гребня. Помощи из России ждать не приходится, а его величество, словно в насмешку, присылает полуэскадрон драгун.

Слышать подобный эпитет в адрес родного полка было неприятно, но Тимирязев молчал, лишь небритый подбородок задрался еще выше.

– Награды его величества за ад Пултуска могли бы поднять дух войска, капитан. Ничто так не бодрит, как заботливое внимание императора.

Тимирязев понял, что генерал приступил к главному.