Джин с Толиком

Я кривился, но даже не начинал оправдываться – был абсолютно уверен в том, что деньги за работу получаю адекватные. Общение с некоторыми своими одногруппниками показало, что у них было заметно худшее финансовое положение, и их работа – утомительная и абсолютно не творческая, отнимала гораздо больше времени, и хуже оплачивалась. Хотя, возможно, они просто прибеднялись, не желая быть со мною честными до конца. Все равно я был доволен. И работой, и теми деньгами, что за нее платили.

А Ира, если честно, со своим максималистским подходом к жизни, всегда о чем-то ворчала, если это касалось только меня.

Если это касалось каких-нибудь, совершенно скромных, успехов нашей совместной деятельности – недавнего ремонта в спальне, например – все ее радовало, и было достойно гордости. Хотя уже через месяц наклеенные нами обои кое-где на швах отстали, а местами вздулись небольшими пузырями. Обращать внимание на эти пузыри, по негласному закону, запрещалось.

Если же приходилось говорить о сугубо личных достижениях Ирины – тут всегда нужно было начинать с искренних дифирамбов.

Не меньше. Иначе все могло закончиться некрасивой истерикой и парочкой ночей без секса. Но она – женщина, ей невозможно жить без комплиментов. Помнится, мне пришлось нахваливать приготовленную ею говядину с инжиром, после которой дня три ныл желудок, а весь вечер во рту оставался довольно странный привкус – следствие художественного обугливания инжира посредством духовой плиты.

Теперь все эти мелочи пропали из зоны видимости.

Вокруг было Здесь и Сейчас, и эти Здесь и Сейчас мне очень нравились. Я готов был расцеловать их и потискать за мягкие места – при условии принадлежности их к противоположному полу. И по-дружески обнять, если это были мужские субстанции. О чем-то среднем я старался не думать. Непонятных существ «а-ля унисекс» достаточно и в обычной жизни, а сегодняшний вечер обычным не был.

Неумение выражать собственные чувства абстрактным категориям требовало выхода.

Я был готов распространить поистине вселенскую приязнь, овладевшую моим существом, на всех окружающих. За малым не обнял постового гаишника на углу Большой Садовой, и не похлопал его по плечу, растягивая собственную улыбку от уха до уха. Мое внимание своевременно привлекла какая-то дворняга, иначе полицейский пережил бы сильнейшее впечатление за эту смену – ибо я, обнимая его, собирался философски качать головой и ни-че-го не говорить.