Обещания богов

Минна задумчиво затянулась сигаретой. Розовые завитки дыма, казалось, вбирали в себя ее размышления.

– Это проклятие нашей профессии, – заметила она смирившимся и в то же время беспечным тоном. – Мы не вылечиваем наших пациентов. Мы лишь облегчаем их состояние. И то…

– По крайней мере, вы не морочите голову.

В уголке ее губ мелькнула легкая улыбка, похожая на запятую.

– Идемте, сменим обстановку.

Они направились к воротам. По саду бродили пациенты, словно выбравшиеся из собственных могил. Некоторые так и не сняли смирительных рубашек, и длинные рукава волочились по земле; другие, жертвы Большой войны, несли на себе нескрываемые увечья.

Франц никогда не видел столь мрачного места, а уж он навидался кошмарных закоулков. И все же, выйдя за ворота, он почувствовал себя счастливым.

Он исподтишка глянул на Минну, которая курила, как девочка-подросток, зажав сигарету прямыми пальцами. Ее куртка кое-что ему напомнила – костюмы из вестернов, с бахромой, к которой она питала явную слабость.

Эта необычная одежка воскресила в памяти романы Карла Мая, которыми он зачитывался в детстве.

У Минны фон Хассель была специфическая манера одеваться. Так, сегодня на ней были брюки из денима – странной американской ткани – и кукольные башмачки с ремешком в форме буквы Т на подъеме.

Бивен не интересовался женщинами. Зря время терять. Но Минна фон Хассель – особый случай. Посреди этих развалин, именуемых «институтом психиатрии», на фоне пустыря, называющегося «огородом», она представала единственной надежной личностью, достойной доверия.

Физически она была совершенно не в его вкусе. В своих фантазмах Франц видел фрау из родных краев, пышную блондинку с аппетитной грудью и – раз уж на то пошло – с кружкой пива в руке. Его мысли – и желания – блуждали по проторенным путям, таким же унылым и скучным, как пресловутые автострады Третьего рейха.

А у баронессы фон Хассель была хрупкая фигурка и рост не более метра шестидесяти. А еще короткие, очень темные волосы, и от вида этой компактной головки у него всегда сжималось сердце.

Ее лицо действовало на него гипнотически. Вытянутый овал, мучнисто-бледный, с плавными очертаниями, на котором черные глаза казались двумя чернильными кляксами, расплывающимися во все стороны на промокашке, а промокашкой был он сам.

– Для вашего отца мы делаем все, что можем, – продолжила она. – Но в наших силах только облегчить его страдания. Высвободить из тисков, сжимающих его психику.