Обещания богов

Или хотя бы неловкости, учитывая твердое намерение с такими людьми покончить. В глазах властей эти несчастные были уже мертвы.

Она еще раз пробежала список: начинался процесс уничтожения, и она попалась под руку одной из первых. Schei?e!

Минна спросила себя, к кому можно обратиться за помощью. В Институт Геринга? Но наверняка именно эта ассоциация курировала выполнение плана. В Министерство здоровья? Но его теперь объединили с Министерством внутренних дел, потому что отныне все находилось под контролем СС.

Она подумала кое о ком из своих прежних профессоров, но все они или были евреями и уже исчезли, или же были арийцами и сменили окраску в тридцать третьем году. «Мартовские фиалки»…[65 - «Мартовские фиалки» – элита немецкого общества, приветствовавшая победу национал-социалистов на выборах 5 марта 1933 года: университетские преподаватели, писатели, журналисты, промышленники и т. д.]

Внезапно в голове мелькнуло имя: Франц Бивен.

Он был единственным нацистом, кого она знала, и наверняка обладал определенной властью.

В гестапо всё знают и всё могут.

Но как убедить его помочь?

Она давно уже чувствовала, что молчаливый циклоп положил на нее глаз, но этого явно недостаточно.

Она еще раз посмотрела на перечень имен, и у нее мелькнула идея.

Да, другого способа не было…

32

– Привет, малыш.

Симон Краус, сидевший в переполненном баре клуба «Нахтигаль», обернулся: перед ним высился Вилли Беккер, кости да блестки. Метр восемьдесят роста и максимум пятьдесят кило веса, длинный и жесткий, как шест.

На нем был приталенный смокинг из винно-красной тафты с черным шалевым воротником. Веки подведены карандашом до самых бровей.

– Не мог бы ты прекратить так меня называть.

Вилли положил свою длинную клешню ему на плечо:

– Твой вечный комплекс лилипута. Что ты заказал?

– «Космополитен».

Вилли наклонился – пахнуло сильным ароматом сандала и еще каким-то неопределимым, но очень мужским запахом.

– Брат, не хотелось бы тебе говорить, но это питье для пидовок.

– Поэтому его здесь и подают, верно?

Вилли выпятил свою хилую туберкулезную грудь:

– Ты что выдумываешь? Я люблю мужчин, но настоящих, крутых, с тату!

Симон рассмеялся. Этот поэт вместо гвоздики вдел в петличку орхидею. На блестящей бордовой ткани чувственный цветок смотрелся как нечто смертоносное.

– Я схожу принесу тебе, – бросил он, прокладывая дорогу сквозь толпу.