Египтянин. Путь воина

– Неужели все разбежались? – спросил Ренси, с трудом разлепив пересохшие губы. – И рабы, и придворные чиновники, и… сам номарх?

Последние слова он произнёс с насмешкой, как бы намекая на трусость Нехо.

– Мой дядя отправился в лагерь ассирийского царя на переговоры, – пояснила ему Мерет таким тоном, будто оправдывалась за Нехо. – Он хочет просить ассирийцев не входить в Саис и пощадить его жителей. Довольно и кровавой участи Мемфиса… Но во дворце одни не поверили в благоразумие намерений номарха, другие решили, что живым его больше не увидят.

Вот и мой отец: защитят ли его боги-покровители? вернётся ли он живым и невредимым?

Мерет вздохнула и склонила голову; густая чёрная прядь упала ей на лицо, скрыв горячий блеск её глаз.

– О Мерет… – прошептал Ренси, у которого от жалости к девушке сжалось сердце. – Я искренне сочувствую тебе и верю, что с твоим отцом не случится ничего плохого.

Мерет промолчала, и Ренси подумал, что она не поверила его словам. Но о чём молчат уста, скажут глаза.

Ласковая, хотя и загрубевшая от работы с камнем рука юноши тронула Мерет за подбородок. Подняв ей голову и перехватив её взгляд, Ренси понял, что она не забыла разговор, послуживший причиной их ссоры.

– Послушай, Мерет, я здесь для того, чтобы помочь тебе бежать. Можно достать барку и отправиться в Сиут или Абидос, подальше от этих мест. Тебе нельзя оставаться в Саисе: ты – дочь мятежного фараона. И если ассирийцы войдут в город, ты будешь первой, кого они не пощадят.

– Я останусь здесь, во дворце. Буду ждать возвращения дяди: он теперь – моя семья, – ответила Мерет, не дав Ренси договорить. – Мне некуда бежать.

В её голосе звучала безнадёжность, полная покорность судьбе. Но именно это отчего-то сильнее всего подействовало на Ренси. Позабыв обо всём, что их разделяло, он в неудержимом порыве привлёк девушку к себе и с жадностью приник к её дрогнувшим устам.

Мерет не отстранилась, как можно было ожидать, не оттолкнула дерзкого юношу.

Она как будто повиновалась непонятному, новому чувству, который вряд ли сумела бы определить сама. Но это чувство было сильнее всего – сильнее тревоги о судьбе отца, сильнее внушённых с детства правил, сильнее страха перед неизвестным будущим. Она стояла не шевелясь, покорной пленницей обвивших её сильных рук, опаливших её поцелуем губ. Этот дерзкий юноша казался ей сейчас, когда всё вокруг готово было рухнуть, единственной прочной опорой во всём мире.