Страсть и бомба Лаврентия Берии

Приговор привели в исполнение немедленно…

– То-то и оно, что немедленно. Поторопились вы, господа хорошие. А ведь Блюмкин мог пригодиться в игре с немецкой и японской разведками. А главное, он не все раскрыл о своих приключениях в Тибете, и теперь нам приходится разгребать ваши помойки. Ну, теперь прошлого не вернуть. Надо думать о будущем. Как вы считаете, мог ли Блюмкин передать документы об «оружии богов» не только немецкой разведке, но и Троцкому?

– Запросто! Это был такой человек, который мог сотворить что угодно, – дернув головой, как лошадь, делающая усилие, пробормотал Трилиссер.

– А может быть так, что Троцкий, учитывая его связи с американскими банкирами, продал или передал эти документы в США?

– Вполне! – коротко ответил Меер Абрамович.

– Хорошо! Ответьте мне еще на один вопрос. – Берия впился своим острым магнетическим взглядом в лицо старика. – Кто из оставшихся участников этой истории мог бы помочь нам наладить отношения с правительством Тибета? Скажем так, кто, кроме Блюмкина, знал все ходы и выходы к тибетским властям? Кому они могут довериться? Вы не торопитесь, подумайте хорошенько.

В кабинете воцарилась тишина. Продолжалась она достаточно долго. И Берия уже думал, что заключенный, судя по его отрешенному виду, впал в какую-то прострацию. Но наконец Трилиссер открыл глаза и произнес:

– Есть такой человек! Это Агван Доржиев. Лама. Настоятель Санкт-Петербургского дацана. Он еще с царских времен участвовал во всех сношениях с Тибетом.

– Все! Спасибо. Вы нам очень помогли! – вежливо перебил его Берия, почувствовав, что в ходе допроса в Трилиссере проснулась какая-то надежда. И, не желая давать ей разгореться, а также брать на себя какие-то несбыточные обещания, Берия прервал разговор, кликнул часового, и тот в мгновение ока вырос у двери.

– Уведите! – торопливо-повелительно произнес Лаврентий Павлович, увидев по затравленным глазам Трилиссера, что тот сейчас будет его о чем-то просить.

– Скажите им, пусть они хотя бы не бьют меня…

Берия махнул рукой, показывая жестом: на выход!

Оставшись один, он посидел с минуту, стараясь осмыслить все произошедшее. И наконец, вспомнив Кобу, который в таких случаях говорил: «Лес рубят, щепки летят!», повторил про себя эту поговорку.