Неугодные люди. За чертой отчуждения

Все это зафиксировано в их воспоминаниях. Мне и самому рассказывали об этом жители городка бывшие дворяне и кулаки.

Геннадий Кокорев был прорабом, и мы с ним вместе работали. В Луге он родился и прожил всю свою жизнь. А вот отец Геннадия, по его словам, был «барчонком» – сыном владельца большого имения в черте Санкт-Петербурга. В 1920-х годах отец приехал в Лугу именно для того, чтобы затеряться. Его брат уехал еще дальше – во Владивосток, сестры тоже разъехались по разным городам. Все они, соблюдая осторожность, долгое время не переписывались.

Так заметались «следы» не пролетарского происхождения.

Мои новые знакомые

Про графиню, гулявшую с ажурным зонтиком от солнца по проспекту Кирова, я только слышал. А с княгиней Верхотуровой мне довелось пообщаться дважды. Рассказ об этом отдельно.

Позже от бывшего политзаключенного Валерия Нагорного я узнал о ее дальнейшей судьбе. После смерти мужа Ирина Верхотурова перебралась к сестре в Австралию, где в середине 2000-х умерла. Ее дочь также уехала с мужем за рубеж, и восстановить новые подробности из жизни этой семьи мне не удалось.

Эти люди поражали не только своими знаниями, поведением, но и изысканным вкусом. Я всегда с удовольствием собирал подробности из их жизни. Очень впечатлил рассказ моей приятельницы Надежды Смирновой о ее первой встрече с Валерием Нагорным. Случилась она в приемной директора завода где мы вместе работали.

«Я тогда работала инженером-конструктором, но временно исполняла обязанности секретаря. И вдруг в приемную входит высокий стройный мужчина в длинном темном пальто, в шляпе-котелке и с тростью.

Сюда надо добавить академическую бородку и манеру общения. Я таких мужчин только в кино видела, и то зарубежном. Забыла спросить и имя, и должность, и цель визита. Заглянула к директору и начала лепетать: „Там к вам, к вам там…“ Валерий Нагорный был принят на завод мастером электроцеха, хотя имел уровень образования главного энергетика».

Валерий действительно был импозантен. Правда, потом он стал одеваться проще, но все равно выделялся.

Было во всех «политических» что-то необычное и вызывающее. Академик Козырев и филолог Доватур брили головы. Политзак Темин и диссидент Ронкин, наоборот, имели взъерошенные шевелюры и носили бороды.

С Валерием Нагорным я был знаком довольно близко – не раз по работе пересекались – знал, что он проходил по политической статье. Но заводить разговоры об этом с ним не решался. А когда все же попробовал, ответ был уклончивым.