Выжить и вернуться

Спустя минуту она словно бы вернулась, внезапно расстроившись.

– Что-то я и порадоваться-то не могу, будто чужая она мне… Вот не чувствую ничего… Ничего! Как взглянула на меня, будто отрезало…

– Тина, да не мели чепуху! – осуждающе вскрикнула старая женщина, протягивая руки к Любке. – Нехорошо так-то говорить! Любушка, иди к бабе! – позвала она. – Господи, опять ее скрутило! Палку скорее вставь между зубов!

– Да где я палку-то возьму? – метнулась мать.

– Да хоть траву…

– Любонька, надо, надо, открой ротик…

Нет, наверное, они не злые.

Любка успокоилась, внезапно расслабившись – и снова почувствовала ноги и руки, еще ватные, но свои, попытавшись встать.

Глава 8

Наверное, матери было не до нее. Маленький розовощекий младенец требовал много внимания. Стоило отойти, он начинал громко верещать, и мать все бросала и бежала к нему.

И не сердилась…

Наоборот, такой счастливой Любка ее никогда не видела. И каждый, кто заходил в гости, непременно останавливался возле кроватки, выдумывая для него кучу непереводимых слов.

А о ней разговаривали, как будто ее не было рядом, как будто она не слышала.

Теперь она все понимала, но от этого легче не становилось. Боль день ото дня язвила глубже. Она не сомневалась, что нужна матери, как она без нее? И с Николкой надо посидеть, и за дровами во двор сбегать, и маленькими ведерками натаскать в кадку из колодца воды, и выгнать в стадо овец и козу.

Она умела.

Но разве ж докажешь, что помощницей растет, если все, кто встретится на пути, обязательно ведут разговоры о ней, как об обузе, испортившей матери жизнь? А если обращались к ней, то с насмешкою, начиная играть в игру, которая ей совсем не нравилась.

Снимали с нее какую-нибудь вещь, и ждали, что она за ними побежит. А как не побежишь, если вернулась без ботинка, мать поленом так избила, вспомнить страшно.

Вот и сейчас…

– Ну вот, Николка подрастет, будет в доме помощник. От калеки-то какая помощь? – пожаловалась мать. – Шесть лет прошло, а корчит ее, руки трясутся, слюни бегут.

Страшно смотреть. Не чувствую ее, и не тянет к ней, и даже дотрагиваться неприятно, чужая она какая-то… Лупи ее, не лупи, шары дикошарые выставит, мороз по коже. Хоть бы слезинку проронила, чтобы знать, что там у нее в башке.

Ну, какая же она калека? С чего взяла, что калека? В груди стало больно, боль расползалась и плакала сама по себе…

– Ох, намучалась ты с нею. Это не пройдет, – Нинкина мать покачала головой. – Ты, Тина, уже не надейся.