Выжить и вернуться

 – Че мы с твоей калекой будем делать? Она лежачая, да еще корчит ее постоянно. Сопли, слюни, говно… ты ее породила, ты, давай, ее и… – старая женщина махнула рукой вдаль, отвернувшись и широко взмахнув литовкой.

Любка знала много. С сегодняшнего дня. День, в который она пришла в этот огромный и красивый мир. Всему требовалось осмысление. Значит, здесь она будет жить! Ну что ж, ей пока нравилось. Она наморщила лоб. Надо было что-то со всем этим делать, а что, она пока не знала, но так чувствовала.

Мужчина промолчал, не вмешиваясь, потянулся за оселком, который лежал рядом с Любкой.

И вдруг замер с вытянутым лицом. Женщины еще о чем-то переругивались, а Любка исподлобья вглядывалась в застывшее лицо, хмуро, почуяв недоброе. Люди, которые окружали мать, ей не понравились.

Вот, значит, какая она, а эти трое их не любят…

Наверное, она испугалась. Враг был слишком близко – такой огромный! И сердитый. Любка смотрела на него исподлобья, внезапно сообразив, что его не одолеть.

И сразу почувствовала судорогу, которая вцепилась в челюсть, с силой неровно сдавливая ее – из полуоткрытого перекошенного рта по подбородку потекла слюна, которую она почувствовала не сразу, лишь когда та вымочила белое в красный горошек платье, оставляя мокрое пятно.

И руки… они вдруг перестали слушаться, Любка никак не могла пошевелить сжатыми в кулаки пальцами, ноги ослабли – их она тоже больше не чувствовала.

Но мир остался, немного погрузившись во мрак, который не закрыл его, а лишь наложил отпечаток на все, что она только что видела таким необыкновенно красочным и умиротворенным.

– Тина… – не своим голосом позвал мужчина, не отрывая взгляда от ее лица. – Тина! – он почти крикнул. – Она… Она смотрит! Она… – он, наверное, испугался.

Три женщины сразу замолчали, бросившись к ним. Мать дрожала.

– Ну-ка… ну-ка… Люба, – позвала она ласково, сорвавшимся голосом.

Любка перевела тяжелый взгляд на мать, обвела остальных, и остановила его на мужчине, который теперь, пожалуй, был еще и бледным.

Нет, похоже, он не собирался причинить ей боль, но она не верила. Руки и ноги ее затряслись, напугав и мать, и всех, кто на нее смотрел, и сама она испугалась, когда поняла, что боится, а как будто нет.

– Это… – он озадачено и неловко взмахнул руками, ссутулившись в растерянности, – она руками… руками за ромашку… И ножку-то, ножку подогнула…

Мать закрыла рот рукой, беспомощно и отрешенно уставившись в пространство.