Детская книга

– Бог, – сказал Бенедикт Фладд, – ваш Бог, то есть, врывается в мою жизнь и исчезает из нее без предупреждения. То Он кажется невозможным – смехотворным, смехотворным… то жестоко тиранит.

Фладд помолчал.

– Может быть, это как фазы луны. Или времена года на этом шарике – он вкатывается в полосу света и выкатывается из нее, то голые деревья, то снег, то ярко-зеленое покрывало, а потом жара и ослепительное солнце. Только это – нерегулярно и непредсказуемо. А еще есть… другие… те, кто поселяется во мне, когда Он уходит.

И они весьма убедительны. Как индуистские демоны, которые по правилам, ими же установленным, одновременно суть боги.

Фрэнк слушал. Он был молод и решил, что это заученная риторика. Он пробормотал что-то в том духе, что нужно крепко стоять в вере во времена душевной смуты, когда душа переживает «семь тощих лет».

– У меня нет воли, – сказал Фладд с ноткой удовлетворения в голосе. – Я лишь поле битвы, и все же я живу, ноги меня носят. Но есть… осколки света, моменты равновесия меж одним состоянием и другим, меж победами бледного Галилеянина и многообразной Жизненной силы.

Если вы понимаете, о чем я. Время, когда я могу обозреть то, что «будет или было».

– Да, – сказал Фрэнк.

– Сейчас я именно на таком перевале. Ваш Бог удалился от меня, словно Его никогда и не было. Он не проливает света, ничего не озаряет, вокруг меня лишь густое серое облако или пустая ночь, полная бессмысленных ярких точек, узор которых не имеет отношения ко мне, но пока мне не угрожает.

Завтра все изменится. Сегодня я еще могу ясно мыслить.

– Да, – сказал Фрэнк.

– Я расскажу вам, молодой человек, о вещах, которых вы и вообразить-то не можете. Мне нужно облегчить свое бремя. Я хочу рассказать вам о том, как меняюсь подобно волку-оборотню, и, может быть, этим рассказом – освободиться. Я понятно выражаюсь?

– Да, – сказал Фрэнк, которого физически пугало дрожащее рядом крупное тело. – Пока да.

– Может быть, завтра я буду, в вашем понимании, безумцем, – сказал Фладд.

 – Тогда я сам не буду сознавать своего безумия, но сейчас меня мутит при мысли о нем. Каждое новое их посещение хуже предыдущего. В детстве я не страдал этим. Я был мальчиком-хористом, с головой, отделенной от маленького тельца огромным, безупречно белым крахмальным воротником. Если я по временам и забавлялся со своими крохотными причиндалами, об этом никто не знал и все было очень невинно. И солнце светило все время, круглое и сверкающее, как мой воротник.