Петля и камень в зеленой траве. Евангелие от палача

…А тогда, в Бибиреве, на улице, измученной зимой, стоял он без шапки, с бутылками в руках, и со смехом говорил, что незнакомых мужчин очень даже удобно приводить в гости. И шел со мной до дома, до подъезда, до самой двери, и, когда уже на лестничной клетке я пыталась прогнать его, страшась, что уйдет, он сказал мне:

– Я замерз и никуда не пойду… – и нажал кнопку звонка.

Прислушиваясь к гомону за дверью, я механически спросила:

– А где же ваше пальто?

Простучали в передней каблуки, с железным чавканьем заелозил замок, но он успел ответить:

– У меня нет пальто.

У меня была куртка. Как у папы Карло. Я поменял ее на шампанское.

Распахнулась дверь, в передней было полно людей, все они радостно, нетерпеливо заорали, и этот безумный сон продолжался – никто не удивился, что я вошла в дом из зимы, с улицы, с раздетым незнакомцем, все кричали:

– Быстрее, быстрее! Мы заждались! Садитесь…

– Алексей Епанчин…

– Очень приятно. А это вы пишете такие смешные рассказики в «Литературке»?

– Случается.

– Ой, как здорово! Девочки, помните, мы еще хохотали…

– Я вас сейчас не так рассмешу!

– Ула, ну что ты копаешься – как замороженная…

– Значит, вас зовут Ула…

– Где вас посадить, Ула?

– Слушай, Улка, а что же ты не говорила, что с ним знакома?

– Я с ним не знакома.

– Ха-ха-ха – ты всегда что-нибудь сказанешь.

– Эйнгольц, подвинься на диване.

– Ой, какое шампанское холодное, просто прелесть.

– Ула, я же вам говорил – вы женщина из моего утреннего сна…

Не беги так, время! Остановись! Продли мою невесомость и тяжесть чресел моих, полных тобой, Алеша.

Если бы так было всегда!

И кажется, не может быть счастья острее и светлее, и все-таки – наслаждение становится все больше.

И сильнее.

И подъем еще вершится, и туманное полузабытье, полное страсти и движения, воздымает меня все выше.

Не верится, будто такая радость может еще расти, и хочется рухнуть в беспамятство опустошенности.

Быстрее,

любимый,

быстрее!

…Как быстро пролетел тот вечер! Действительно – он был лучше моих старых знакомых.

Как он веселился, шутил, произносил пышные грузинские тосты, рассказывал анекдоты с веселым легким матерком, вызывая восторг целомудренной интеллигентной компании.

А на меня не смотрел, не говорил со мной, просто не замечал, будто знакомство со мной ему понадобилось только для того, чтобы проникнуть в эту недостижимую для него компанию рядовых служащих, маленьких научных работников.