Разведчики

Вытащили меня к своим, и тут на нас набросился капитан, ПНШ – по разведке: «Где «язык»?! Почему немца не взяли?! Трусы! Е. вашу мать!» Он, никогда в разведпоиски сам не ходивший, оказывается, увидел в бинокль, что тянут кого-то по ложбинке, и сразу доложил по полевому телефону в штаб: «Язык взят!» И когда он увидел, что вместо «языка» приволокли меня, раненого, то стал орать и материть нас, и обвинять меня, старшего в поиске, и моих разведчиков в преднамеренной трусости. Я психанул, вытащил «парабеллум» из кобуры, хотел пристрелить капитана, говорю ему: «Сейчас я тебя, сучий потрох, за….

.!», но ребята накинулись, отобрали пистолет со словами: «Плюнь ты на это дерьмо! Не марайся об эту падаль!» Принесли меня в санбат дивизии, а там «конвейер». Врач посмотрел на ногу: «Надо ампутировать!» Я отказался, лучше помереть, чем на костылях остаток жизни провести. Меня перенесли в сторону. Пришел санбатовский «особист»: «Что ты артачишься! Зря ты так. Пустое все это. Будет у тебя хороший протез!» Я – ни в какую, не соглашаюсь. Так меня просто перенесли в соседний сарай, кинули там на нары, и никто вообще ко мне не подходит! Остаюсь в сознании, но крови много потерял, меня мутит, чувствую, что скоро впаду в небытие. Сполз с нар, у меня из кармана галифе санитары не вытащили гранату, с ней дополз до выхода из сарая и заорал: «Почему никто не подходит!!! Разнесу всех к е…. матери!» Сразу стали обрабатывать рану, потом по «узкоколейке» отправили в тыл, и доехал я до госпиталя в Валдае. Старый хирург осмотрел меня и сказал: «Ай-яй-яй! И такую ногу хотели оттяпать! Терпи, сынок, постараюсь твою ногу спасти». Обезболивающих не было, так хирург просто резко рванул «жгут» из раны, у меня аж искры из глаз посыпались. Пролежал два месяца в госпитале. Возвращался после выписки на фронт с маршевым пополнением. На подходе к передовой попал под бомбежку. Бомба разорвалась совсем рядом, и я потерял сознание. Потом рассказывали, что когда меня откопали, то сочли за убитого и отнесли в сторону, где отдельно складывали «мертвяков» для погребения, да кто-то перед самым захоронением заметил, что я вроде дышу… Лежал в госпитале в Пскове, сам ходить не мог. Говорить не мог, слова застревали в горле, и меня начинало трясти мелкой дрожью. Через несколько месяцев меня комиссовали из армии как инвалида 2-й группы по статье № 95. И прошло еще немало лет, пока я снова смог спокойно ходить и разговаривать. После демобилизации и последующей учебы я оказался в Волгограде.