Золотошвейка

Там, в те времена, генерал—фельдмаршал Пётр Иванович Шувалов – видный делец промысел вёл, да ещё на Балтике с литовцами и шведами торговал.

Рядом с Каменкой березняк раскинулся, словно какой-то маленький островок счастья. Утром, как Солнце взойдет и первые лучики коснутся земли, все в том березняке расцветает: и трава, и ландыши раскрываются, будто приветствуют тебя всем сердцем.

Подойдёшь к молодой берёзке, прикоснешься к ней всем телом, обнимешь и чувствуешь, как отвечает на твои объятья она, что-то рассказать хочет, да не может.

Вслушаешься и слышишь её историю.

Каждую берёзку Машенька знала, даже по именам называть стала. Вон Дуняша, вон – Прасковья – толстый ствол, клонится к земле под тяжестью своих ветвей.

Воробышки, да синицы летают, чирикают, иногда сорока сядет, крыльями махнёт и вновь улетит прочь. Ближе к августу подберёзовики из травы выглядывают с красно-коричневыми шляпками, так и норовят в корзину прыгнуть.

«Прощайте берёзки. Уезжаю я от вас. Мачеха и батюшка отправляют.

Прощай и ты, Варварушка. Ещё совсем недавно чуть не погибла ты, бедная. Кто-то решил сок твой весь выпить. Залечила я твою ранку. Кто ж теперь за вами присматривать станет? Осиротеете вы без меня».

Прикоснулась Машенька рукой к шершавой коре, нежно погладила её.

«Прощайте». «Что? Говорите, что ждать меня будете? Тогда я ненадолго уеду, вернусь и снова к вам приду. Знаю, когда встретимся, обрадуетесь вы. Что? Не плачь, Прасковьюшка. Это у меня слёзы на глаза вышли».

Машенька утёрла слезу, прижалась крепче к берёзе.

 Чу. Крик какой-то слышится. Кажется, девица Груня её кличет; она часто бегает сюда, чтобы её, Машу, к мачехе Марфе Тихоновне позвать.

– Маруся! Машка! Эй! Хозяйка просят.

– Иду!

Ещё раз провела по стволу. «Прощай, Прасковья».

Вышла на полянку.

Сквозь стволы деревьев разглядела силуэт Груни в голубом сарафане. А день-то какой! Речка на солнце искрится, как будто играет. Хочется сильно зажмуриться и броситься в самый омут, а затем, лечь на траву и уснуть блаженным сном.

– Маруська!

– Иду – иду!

Груня раскраснелась, перевела дыхание, пролепетала из последних сил:

– Быстрее, окаянная. Михайло Иваныч приехали из Сергиевой Лавры, видеть хотят.

– Дядя Михайло? Я сейчас.

Пустилась бежать, возле дома шаг замедлила, в горницу спокойно вошла, поклонилась.

– Здравствуйте, отец Димитрий.

– Чтой-то ты меня отцом Димитрием кличешь? Другие у вас Михайлом Иванычем дядюшку твоего зовут.