Снега, снега

И через левое плечо – плевал… Как же так, ребята? Слабо стучал? Не от души плевал?

– Не переживай, узкоглазый брат, раньше времени, – вздохнул Лёха. – Это, скорее всего, не по твою степную душу.

– А, по чью?

– Скоро узнаем…

К их столу – уверенной несуетливой походкой, крепко сжимая в ладони правой руки чёрную лазерную «пушку» – приближался высокий мужчина в светло-сером комбинезоне. На левом плече комбинезона красовались две красно-кровавые лычки.

– Переселенец, именующий себя – «Лёха»? – надменным голосом, демонстративно глядя в сторону, поинтересовался старший Ангел.

– Ага, я.

– Встать, когда с тобой разговаривает старший Ангел!

– Ну, встал.

– Без «ну».

– Встал. А «ну» в задницу запихал. Ближайшему соседу.

– На выход, с вещами.

– Ничего не получится, – смущённо шмыгнул носом Лёха. – Извините покорно, ваше благородие.

– Что?

– Толстый болт – через хилое плечо. В том смысле, что вещей – при себе – не имею. Извините.

– Шкура, – уважительно процедил старший Ангел.

– А, то! – вмешался в разговор легкомысленный Капуста. – Он у нас такой. Отважный и смелый…

– Молчать!

– Слушаюсь.

– За мной, переселенец Лёха, – недовольно вздохнув, приказал старший Ангел. – И попрошу – без глупостей.

– Есть, без глупостей!

Глава пятая

Ванда. Ретроспектива 02. Еврейское гетто

Еврейское гетто под Варшавой. Колючая ржавая проволока над высоченным обшарпанным забором, беспросветная нищета, тускло-жёлтые звёзды на рукавах.

Грязь, унижения, стыд, застарелая вонь. Навязчивая головная боль по утрам, желудок – с самого детства – сморщенный от хронического голода. Страх, живущий в тебе с самого рождения. Иногда казалось, что страх – живое существо. Сидит себе внутри тебя, ест, пьёт, испражняется. А, главное, постоянно растёт, пухнет, расширяется – словно бы стремится захватить весь твой юный организм…

Придумала она всё – и про бургундского папу-графа, и про итальянскую маму-маркизу.

Бабушка? Да, старушка была родом из Варшавы. Только к польскому дворянству она не имела ни малейшего отношения, так как была потомственной еврейкой – чуть ли не в двадцать пятом поколении. А саму Ванду звали, вовсе, и не «Вандой», а гордым еврейским именем – «Рива».

А, что в этом такого? Имя – как имя. Многим нравится…

Отца и матери Рива не знала, они – по словам любимой бабушки – погибли через пару-тройку лет после рождения единственной дочери.