Держи меня за руку

Мама вываливала на пол все имевшиеся в доме игрушки, чтобы я не мешала ей работать. У меня был свой набор акварели, хотя особого интереса к краскам я не проявляла. Куда больше мне нравилось отрезать магнитики от душевой занавески и прицеплять их ко всем металлическим поверхностям в мастерской. Мама тем временем, сидя в другом конце комнаты, уходила в себя. Назвать ее задумчивой – значит ничего не сказать. Она размышляла над двумя или тремя картинами одновременно. Два холста на мольбертах. Квадратное полотно на стенном держателе.

К старшей школе я научилась сколачивать рамы и натягивать холсты на подрамники; распиливать деревянные планки, внимательно отмерив углы, и соединять их друг с другом. Думала, это поможет нам с матерью сблизиться. Поначалу так и было. Мне нравился процесс, и мама даже предлагала мне подписывать эти подрамники. Но однажды, вернувшись из университета на каникулы, я увидела, как мама мастерит их сама и дерево распиливает куда аккуратнее, чем удавалось мне. С тех пор я не сделала больше ни одного.

Мне трудно представить мать без кистей, красок и одежды в разноцветных пятнах. Бывало, она до того увлекалась, что отцу приходилось забирать ее из мастерской. Он в прямом смысле уносил ее оттуда, и, заметив их силуэты в окне, я воображала, будто папа спасает маму. В такие минуты она походила на тряпичную куклу – голова на плече мужа, ноги болтаются.

На следующий день после того, как у нас побывали сестры, я сидела в сарае и наблюдала за матерью: кисть в руке, наспех нанесенная помада любимого красного цвета.

Мама красила губы каждый день, сразу после утренних процедур. Даже заночевав в мастерской и не вымывшись перед сном, она с религиозным рвением чистила зубы, споласкивала лицо и наносила помаду. В уголках губ помада обычно слегка размазывалась, а когда мама ела, помада окрашивала зубы. Тщеславная привычка – и единственный признак усилий, оттенявший ее красоту.

Мама вытерла большой палец о рубашку. Работала она всегда в одной и той же простой одежде – перепачканной рубашке и заношенном комбинезоне.

Даже зимой этот наряд не менялся. Папа не стал проводить в сарай отопление, боялся пожара. Мама утверждала, что прохлада ей нравится, но в особенно зябкие вечера надевала старые перчатки, в которых сделала прорези для пальцев.

– Все хорошо, Сивил? – не глядя на меня, спросила она.

– Ага, устроилась на новую работу.

– Сегодня?

– Вообще-то три недели назад.

– Ты мне не говорила.