Мир тесен. Короткие истории из длинной жизни

Как будто для меня еще имело значение то, как звали когда-то моего гениального однокурсника…

* * *

Вы эти аффирмации знаете? Ну, это типа как мантры. У целительницы Луизы Хей – их целый список. Такие внушения самому себе. Чаще – утвердительные. Кажется, у нашего Владимира Леви еще было: «Я спокоен, спокоен…»

У всех целителей – это сейчас коронная штука. Надо разговаривать с самим собой и убеждать себя, что все прекрасно. Печень – чистая, яички – прекрасные. Голова – светла. Сердце – полно радости.

Все это у нас не работает.

Для наших людей это пустой звук.

Восторг, с которым разбираются самые поганые новости, бурнее множественного оргазма.

Скорость, с которой слетаются на дрянь, несусветицу, подонство, – стремительнее реактивной.

Мантра «чтоб все сдохли» востребованнее любой молитвы.

Отчего люди не летают – понятно.

Но отчего для нас так привлекательно зло – загадка.

Буду ее решать, чтоб вам всем пусто было…

* * *

Павел Брюн вспоминает:

Есть в Москве расчудесный переулок.

Холмистый. С застройкой, пережившей пожар 1812 года. Малый Ивановский называется. Боком он примыкает к Ивановскому монастырю, что на Китай-городе, а одним из своих хвостов – почти что упирается в Спасо-Глинищевский, где находится старая Московская хоральная синагога.

Так вот, до войны 1812 года и, соответственно, – до пожара, с ней связанного, построил кто-то в Малом Ивановском переулке домик о двух этажах. Неоднократно реконструированный, жив он и поныне. Но в последние годы кто-то предусмотрительно и капитально отгородил его от посторонних глаз и, судя по всему, единолично занял.

А лет сорок тому назад домик этот представлял собой не что иное, как отдельно стоящую коммунальную квартиру. Можно сказать, коммунальный особняк. Именно так!

И жильцами этой квартиры-особняка были до поры до времени – исключительно прихожане Хоральной синагоги. Той самой, что неподалеку.

Память, которая играет со мной в последнее время самые разные штуки, избирательно повытерла некоторые имена жильцов той городской усадебки.

Но три из них врезались в нее накрепко: это Перхайзя, Йоня и Миша. Запомнил я эти имена потому, что у всех троих была пожилая родственница, «лежачая больная». Лежачая – аккурат по тому же адресу. Правда, мне приходилось не единожды встречать ее бродящей – и очень даже ничего себе! – по коридорам и даже лестницам на Малом Ивановском. Но случалось это исключительно тогда, когда никого, или почти никого, дома не было.