Обреченные на вымирание

Все может сложиться лучшим образом. Судьба, ты же знаешь – злодейка. Держись меня и выкарабкаемся. Вот увидишь, обязательно выкарабкаемся.

– Как это? – заинтересовался я. – У тебя, будто тот рояль, звездолет в кустах спрятан? – хотел было изобразить усмешку, но едва дернулись губы, как боль тут же остановила их движение. Получилась в итоге жалкая гримаса.

– А вот это уже другой вопрос, – он лукаво подмигнул мне, встал и бодро сказал: – Ладно, пойду я. Ты давай не разлеживайся, как оклемаешься, перебирайся к нам.

Вместе безопаснее. На тебя кое у кого зуб имеется. На твоем месте я бы один в кафе не ходил.

– В столовку, – поправил я.

– Что?

– Говорю, в столовку, а не в кафе. Все называют то место столовкой.

– Как скажешь, Михалыч, как скажешь.

Андрей ушел, я затушил сигарету и поплелся в комнату на диван. «А это совсем неплохо, перебраться к Андрею, – думал я, – они крепкие парни, помоложе меня будут, защитят, если что. Втроем веселее, коллеги к тому же». Я старался не думать о соседе снизу, как он будет без меня ходить в столовку, с кем тоскливыми долгими вечерами разговоры разговаривать и кому станет показывать альбомы с потрепанными выцветшими фотографиями, с лицами и людьми, ни о чем мне не говорящими.

Я сластил пилюлю, мысленно обещая, что буду навещать и он даже не почувствует моего переезда. Ругал себя за мягкотелость, убеждал, что сейчас каждый сам за себя, что время милосердия прошло после старта «Дороти». Но заслышав густой мокротный кашель снизу, съежился.

Постарался больше ни о чем не думать, натянул простыню на голову.

Меня разбудил грохот. Открыл глаза и ничего не мог разобрать в темноте. Диван трясло, кругом все рушилось и падало. С кухни донесся звон битого стекла, что-то затрещало и обвалилось. Мысли путались, рассыпались горохом. Вдруг где-то справа раздался оглушительный раскатистый грохот, прошелся дрожью по этажам, качнул мой диван. Что-то тяжелое упало со стола, наверное, гантель, которой я колол орехи, покатилось, громыхая, по полу.

Подумал, что надо бы выбежать на улицу, но слабость, снедающая апатия крепко пришпилили меня к промятым пружинам. «Будь что будет». Я лежал в темноте, курил и все думал: «Вот она, судьба. Если прибьет, то так тому и быть. Пусть все кончится сейчас. Днем раньше, днем позже». Земля еще вздрагивала слабыми конвульсиями, когда я докурил сигарету, бросил бычок на алюминиевый поднос, стоящий на полу у дивана, повернулся набок и накрыл голову подушкой: «Гори всеогнем».