Русский Париж

Аля идет на танцевальные уроки – насмешливо бросает сестре вослед, ядовито: «Что, дрыгать ножками побежала?» Книжки про Французскую революцию читает – девочки Чекрыгины ему дают, пальчиком грозят: странички не гни! Маслом не пачкай! Если б у них еще было масло к столу.

Спасибо, Семен деньги приносит. Хватает, чтобы – выжить.

И так всегда. Париж, ты такой красивый, шельмец! Она не видит твою красоту. Андрусевич, редактор «Русского Журнала», насмешливо бросил ей как-то раз: «Анна Ивановна, а не сделать ли вам выступленье? Помнится, в Москве вы недурственно со сцены читывали!».

Да ведь зал снять – стоит денег! Да ведь пригласительные билеты напечатать – тоже деньги плати! Разве сама напишет, от руки…

По старой орфографии…

«АННА ЦАРЕВА. ВЕЧЕРЪ ПОЭЗIИ В ЗАЛЕ РУССКАГО ЦЕНТРА НА РЮ БУАССОНЬЕРЪ. ВХОДЪ – ТРИДЦАТЬ ФРАНКОВЪ».

Нет, тридцать – дорого. Двадцать надо просить. А может, десять? Нищие ведь придут. Наши, русские; несчастные.

Не отказалась от ятей и твердых знаков. От фиты и ижицы. От России – не отказалась.

Даром что нет ее на карте. Нет – нигде. А есть эти дикие, странные, одинокие буквы, буквицы огненные на позорной стене лукавого пира: Эс, Эс, Эс, Эр.

Расстрельная ночь не ночнее родильных;

Зачатье – в Зачатьевском; смерть —

У Фрола и Лавра. Парижей могильных

Уймись, краснотелая медь.

Католики в лбы двоеперстье втыкают.

Чесночный храпит гугенот.

Мне птицы по четкам снегов нагадают,

Когда мое счастье пройдет.

По четкам горчайших березовых почек,

По четкам собачьих когтей…

О свечи! Из чрева не выпущу дочек,

И зрю в облаках сыновей.

Боже, она сидит в Нотр-Дам – и стихи новые в уме пишет; и про себя читает; и запоминает. Да ведь не запомнишь, старая швабра! Записать бы надо.

Третьего бы ребенка родить! Да нет, ушло времячко, утекло. Да и от кого рожать?

От мужа лишь. Без греха.

А смогла бы – не от мужа?

«Боже, за что?! Освободи голову мою. Возьми хоть на миг ужас быть, жить. Пришла сюда отдохнуть, просто вздохнуть глубоко.

Посидеть в тишине. Зачем думаю о любви? Скольких январей я – гора?! И счесть страшно! А – туда же! Соблазн, да, жизнь – всегда соблазн. Охота тепла, жара, чужого дыханья; близости чужой – охота. А ведь это – обман. Человек уходит – и нету любви. Человек умирает – и нет человека! Что останется после нее? Александра? Николай? Стихи?»

Холодным потом покрываясь, опять и опять содрогалась: зачем назвала детей именами Царей расстрелянных?

Николай Гордон.