Женат на собственной смерти

Тем не менее, его грубость лишь распалила ее любопытство. Что ж это за человек с душой темнее потемок?

– Наверное, десятки людей благодарны вам за свое спасение? – спросила Кира и включила диктофон. Ей хотелось, чтобы разговор с Ворохтиным меньше всего напоминал интервью. Но репортерского опыта было мало, она не могла расслабиться и навязчиво думала о следующем вопросе.

– Десятки? – удивился Ворохтин и пожал плечами. – Я не считал. Меня это совершенно не интересует.

– Разве вам не интересно, сколько людей вы спасли?

– Нисколько.

Меня интересуют только деньги. Вы думаете, что я филантроп, и лезу в огонь, воду или в снежные лавины ради морального удовлетворения? Как бы не так! Я сначала разговариваю с родственниками тех, кто попал в беду. Начинаю торговаться. С бедных беру поменьше, с богатых – побольше. Например, вытаскивание головы человека из отечественного унитаза стоит двести пятьдесят баксов. А из немецкого – уже семьсот. Скупые, увы, получают только бездыханные тела.

Кажется, Кира уже не обдумывала следующий вопрос, а внимательно слушала Ворохтина, и все же до нее не совсем доходил смысл его слов.

– А если родственников поблизости нет, – продолжал Ворохтин, вскрывая упаковку фисташек, – то я ищу журналистов. Или договариваюсь с каким-нибудь телевизионщиком. «Хочешь, – говорю, – крутой репортаж? Триста баксов на лапу, и я сейчас, как Джеймс Бонд, в огонь прыгну!» Желающих, между прочим, хоть отбавляй.

Кира слушала его, раскрыв рот.

– Один раз на горной дороге под Сочи представители трех разных телеканалов из-за меня между собой подрались, – продолжал Ворохтин, кидая в рот орешек. – Вот хохма была! Я стою и жду, кто больше отстегнет, а они треногами друг друга мутузят! А автобус с пассажирами в это время висит над пропастью. Он за дерево зацепился, а дерево уже трещит, прогибается. Всё решают секунды. Пассажиры визжат от страха, пытаются из окон выпрыгивать, а я семечки лузгаю. Такие истории, конечно, случаются не часто, но зато я снимаю крупный куш.

Счет идет на десятки тысяч баксов. Я на веревке подползаю к автобусу и спрашиваю: «Кто жить хочет – деньги вперед!» Хочешь верь, хочешь нет, но из окон пухлые бумажники как голуби из голубятни вылетают.

Кира медленно изменилась в лице. Наверное, ей стало жарко, и она машинально развязала свой монашеский платок и стянула его с головы. Оказывается, она не была лысой, но прическа у нее была нелепой.