Женат на собственной смерти

Постриженные неровными прядями, волосы торчали во все стороны, причем в некоторых местах они были выкрашены светло-коричневой, почти красной краской.

– Как же так? – произнесла она, внимательно рассматривая лицо и глаза Ворохтина. – Неужели вы можете вот так спокойно…

– А как же, голубушка! Се ля ви! Дураков нет рисковать собой ради зарплаты. Но ты не волнуйся, я с тебя деньги брать не буду. Я их из Саркисяна вытряхну. Он хочет душераздирающие эпизоды, и он их получит. Знаешь, что мы придумали? Если кому-нибудь из участников станет хреново, мы не будем торопиться.

Подождем, пока не начнется агония. Отснимем человеческие муки по полной программе, а уж потом, если, конечно, не будет поздно, я окажу медицинскую помощь.

Кира выключила диктофон и опустила глаза. Она сидела неподвижно, не зная, спрашивать ли Ворохтина о чем-нибудь еще.

– Ты, кстати, не упусти свой шанс! – после недолгой паузы добавил Ворохтин, снова кидая в рот орешек. – Там, в моторке, я еще не знал, кто ты. Теперь ясно, что не конкурент.

Так что снимай на фото все подряд. Причем крупным планом. Кровоточащие от укусов комаров лица. Выдранные с мясом ногти. Или, скажем, портрет робинзона, поедающего на завтрак крысу… Поверь, эти снимки у тебя с руками оторвут. Сделаешь себе имя и деньги заработаешь.

Ворохтин надкусил скорлупу фисташки, сплюнул ее на ладонь и выкинул в открытое окно.

– Еще вопросы есть? – спросил он.

Кира растерянно покачала головой, торопливо затолкала диктофон в кофр и, застегивая его на ходу, выбралась из машины.

Она захлопнула за собой дверь, и Ворохтин сразу перестал ее видеть.

«Не перестарался?» – мысленно спросил он себя, снял с панели белый платок, забытый Верой, зачем-то поднес его к лицу и втянул носом легкий аромат дешевого шампуня.

Глава восьмая

Нехорошо сдаваться первым

Вторая, как и первая ночь на острове, была для Бревина ужасной. О третьей он даже думать боялся. Весь день он провалялся на прогретом солнцем песчаном утесе, кутаясь в одеяло, и все никак не мог согреться.

Полудрема сменялась глубоким беспамятством, а когда Бревин пробуждался, то с испугом вскидывал голову, дурными глазами оглядывал кусты, деревья и играющую солнечными бликами поверхность озера, и со стоном ронял голову на одеяло.

Робинзонада оказалась не такой, какой он ее себе представлял. Точнее сказать, его способности пережить ее оказалась совершенно иными. Да и способностей, по большому счету, не обнаружилось. Холодные ночевки попросту убивали его.