Безделица

Вдруг что-то оборвалось внутри мальчика, и он спустя целую эпоху добрался до своей комнаты с неприлично маленькой дверью и непозволительно тихим воздухом, которого по прошествии трех часов начинало недоставать. Комната начинала сужаться, окна, казалось ему, вот-вот разобьются, но под давлением нечеловеческой силы они только складывались, подобно простыне, крахмальная чистота которого передалась овосковевшему лицу теперь уже маленького Ф. До этой самой секунды мальчику не была понятна механически-приторная обрядность, которой славятся часовщики в сказках: в церкви, убранство которого часто ему снилось, но которое он не в состоянии уже был воссоздать, он совершенно не выносил пасхальных служб, не понимал крапления и уж тем более не мог понять, что за удовольствие смотреть двадцать минут кряду на славного юношу, держащего в руке кисть и краски.

Удовольствие – вот, что прельщало его, как и всякого ребенка. Разве кулич, подтверждающий Воскресение громче всяких спорящих друг с другом приходов, рождественские подарки и гусь, венчающий сверкающими лентами влюбленные друг в друга коробки, внутри которых заключалось больше Даров, чем в любой из молитв (от которых Ф. неустанно отрывал Елену) и поцелуй бабушки с незаметно-угасающе-любящим «Христос Воскресе!» – всё это… разве может сравниться с какой-то из тех икон? Вот чего маленький Ф. не мог понять. Между тем комната почти что стала черновиком несчастного писателя, скомкавшего очередной, испещренный заметками, лист, но сделать этого окончательно тот не мог – ему мешал маленький, но твердый в своем убеждении, Ф. , а также его совесть, ставшая больше него самого. Тут он тихо вышел из комнаты, но каждый шаг его по злополучной лестнице звучал, как скатившийся с горы валун. И вот он здесь. Бабушка сидит и мешает кофе, а ложка ее хихикающе звенит. Лицо ее по-прежнему неподвижно. Её поцелуй, незаметный, угасающий, любящий. Он понял, что христианство, да и вообще жизнь, в которую была обращена вся его семья – это не лёгкая и приятная история, с которой начинается всякий большой замысел. О нет, это огромный роман, сквозь крапивные страницы которого нужно теперь пробираться, обжигаться о каждую букву и верить, что когда-нибудь, наконец, получится увидеть запах кошеной травы и благоухающей сирени, которую так любила Елена. Жизнь в доме со временем стала течь как обычно, а дышащий свет стал бросать свои лучики, подобно камешкам, в окно гораздо чаще.