Серебряная лилия

– Я говорю: «Какой чудесный день!» Тёплый, светлый, правда? – также продолжая вдыхать порывы ветра, повторила она.

– Вы правы, мадам. Такого тёплого дня, пожалуй, со дня святого Михаила уже не было, – слегка сетуя на то, что его прервали, подтвердил юноша.

– Да. И, наверное, не будет аж до самого Благовещения, – кивнула его госпожа.

Снова на секунду нависло молчание.

– Простите за грубое замечание, мадам. Но мне кажется, что вам, также как и Урсуле с Кларисс, уже надоела эта сложная и бесконечно длинная поэма, – прямо и неожиданно сказал Альбер.

Он таки решился высказать мысль, которая появилась у него ещё при самом появлении баронессы.

Услышав это, та ничуть не смутилась и даже рассмеялась.

– Да. Может быть, – с присущей ей лёгкостью ответила она. – Этот Ад оказался настолько же длинным, насколько и жутким.

– Да, но, пожалуй, таков и есть истинный ад. Страданья в нём ужасны, и длиться им суждено вечно.

– Возможно. Но, пожалуй, лучше оказаться в Аду, нежели остаться неприкаянным, – резко изменившись в лице, с дрожью в голосе, проговорила баронесса.

Альбер же, в свою очередь, и вовсе растерялся.

– Вы о мадам Шарлотт? – невольно сглотнув, спросил он.

Услышав вопрос Альбера, баронесса промолчала. Видно было, что ей не хочется продолжать этот разговор.

Мадам Шарлотт была покойной тёткой господина Клода, сестрой его матери. Когда сам барон был ещё ребёнком, у неё вышел какой-то серьёзный конфликт со старым Жавроном, отцом будущего наследника, после которого она и решила наложить на себя руки.

До сих пор так никто и не выяснил, что именно стало причиной такого поступка. Но, по крайней мере, злобный, склочный, скандальный характер покойной ни для кого не был секретом, и даже более – стал настоящей фамильной легендой. Своей злобой и вечным недовольством она постоянно изматывала всех родных, а о том, как доставалось от такой хозяйки свите и челяди, и говорить нечего. Из-за плохо прожаренной утки она запросто могла перевернуть весь обеденный стол, окунуть мордой в суп прислуживающего мундшенка и розгами отходить готовившего её повара. Так что когда эта невменяемая особа, не в силах совладать с очередным приступом истерии, шагнула вниз с крепостной башни, почти все вздохнули с облегчением. К тому же поговаривали, что это была её не первая попытка «добровольного» ухода из жизни.

Как самоубийцу её не стали отпевать и хоронить под фамильной церковью.