Лента жизни. Том 2

И вот наконец-то сподобился увидеть стройное белолицее создание, увенчанное короной заплетенных в косу волос, которые одни только и могли называться золотыми – столько было в них ощутимой даже на глаз тяжести того благородного металла, которому уподобили их некогда поэты. Ни о какой простецкой рыжине и речи не могло быть.

Если тебе восемнадцать, со сверстниками сходишься быстро, всегда найдутся темы для разговора в пути, особенно под вечер, когда схлынет дневная суматоха посадок-высадок пассажиров, подметания мусора и прочей хлопотни, составляющей будни любого проводника вагона скорого или самого медленного на свете поезда.

Это была та, теперь уже стародавняя пора, когда летом студенты всего Союза отправлялись кто в стройотряды, кто вагонными проводниками в длинные рейсы по стране. Исключения были редки, и летние спортивные странствия Олега принадлежали к таковым. Никогда не приходилось ему класть кирпичи на ферме в какой-нибудь Богом забытой деревне. Ни разу не держал он в руке красного или белого флажка, стоя на площадке вагона у раскрытой двери, в рамке которой убыстряли бег строения очередного вокзала.

Размашистый бег поджарого амурского степняка приглянулся тренерам пединститута, и хотя учился Олег на филфаке, но уже на первом курсе он неожиданно для многих, и прежде всего для себя самого, стал чемпионом области, да не в каком-то там простеньком виде бега, а в барьерном. Сказались регулярные пацанячьи соревнования на выносливость с породистой коровой Зойкой, постоянно норовившей ухлестнуть на соевище.

Как и все высокоудойные «кэ-рэ-эсы», нрав она имела весьма самостоятельный, в урочный час не наедалась вволю травы, а потому убегала на свои заветные, одной ей ведомые пастбища у черта на куличках. Вот Олег сызмала и доглядывал за шустрой коровенкой, носился за ней как угорелый по кочкарникам, сигал через лужи и рвы – натренировался, словом.

Он вспомнил, как на переправе поезда в Керчи, длившейся часов пять из-за черепашьей погрузки вагонов на паром, пассажиры вывалились на берег подышать вольным воздухом, настоянным на йодистом запахе гниющей ламинарии и соленом спрее.

Самых рьяных потянуло искупаться. Пляж начинался сразу же от порта, песок на нем был такой же чумазый, как и гравий между шпалами.

Вечернее солнце опускалось прямо в глянцевитую гладь Азовского моря, словно указывая, где наиболее глубокое место. Туда, к тонущему светилу, первой пошла Наташа.