Три осени Пушкина. 1830. 1833. 1834

Заверил, что дней через шесть выпустит, – решительный вид проезжающего подействовал на него. Заглянув в подорожную, переменил тон.

В письме к невесте это изложено так:

«– Вы не по казённой надобности изволите ехать? – Нет, по собственной самонужнейшей. – Так извольте ехать назад на другой тракт. Здесь не пропускают. – Давно ли? – Да уж около 3 недель. – И эти свиньи губернаторы не дают этого знать? – Мы не виноваты-с. – Не виноваты! а мне разве от этого легче!»

От Болдина до Севаслейки было более двухсот вёрст.

Чиновник карантинного надзора подсказал: если бы у Пушкина имелось свидетельство о том, что он едет не из зачумлённого места, тогда бы его пропустили.

Пушкин вернулся в Лукоянов и попросил такую бумагу. Ему отказали. Местный предводитель дворянства трусил: ведь проситель проделал путь до Лукоянова от Болдина. «Что же делать?» – спросил Пушкин. «Напишите губернатору». – «Но ведь пройдёт время!» Предводитель пожал плечами.

Тут же в Лукоянове Пушкин написал в Нижний губернатору, а сам вернулся в Болдино.

Что оставалось делать?

«Я провожу время в том, что мараю бумагу и злюсь».

Он даже стал навещать соседей. В Апраксине и Чернавском, примерно в двадцати верстах от Болдина. Там жили милые люди. Впрочем, Чернавское он навещал в своих попытках вырваться из Болдина, это село было по дороге в Лукоянов. В Чернавском он навещал вдову военного Пелагею Ивановну Ермолову и её сына Валериана Гавриловича, отставного поручика.

В Апраксино приезжал нарочно. Там жила другая вдова, бригадирша Наталья Алексеевна Новосильцева, с двумя дочерьми.

Пушкина трогало то искреннее внимание, которое они к нему проявляли. Его принимали без церемоний и чопорности. Ему нравилась игра на фортепиано младшей дочери Новосильцевой Вареньки. По его просьбе она играла ему Моцарта.

Но вновь и вновь он возвращался в свой болдинский дом.

Бессонница его томила.

Однажды ночью он встал, взял перо.

«Мне не спится, нет огня, – быстро бежало перо по бумаге, – всюду мрак и сон глубокий…»

Задумался, прислушиваясь к звукам заснувшего дома, изменил последнее слово: «.

. сон докучный. ? Ход часов лишь однозвучный ? Раздаётся близ меня…»

Стук часов усиливал тишину. Она давила, казалось, только для того, чтобы смутить душу и дать почувствовать, как безостановочно ткут нить судьбы неумолимые парки.

* * *

«Парк пророчиц частый лепет ? Топ небесного огня», – ложились слова на бумагу и тут же отбрасывались: это было не совсем то, что хотелось выразить.