Три осени Пушкина. 1830. 1833. 1834

Может быть, так? —

Парк ужасных будто лепет

Топот бледного коня

Вечности бессмертный трепет

Жизни мышья беготня.

Нет, слишком сумрачно. Что за «бледный конь»? Его надо оставить романтикам. И парки «ужасные» тоже не годятся. С парками ещё можно поспорить! Не так уж страшны эти старухи.

«Жизни мышья беготня» – это, кажется, то, что надо.

Пушкин изменил и вторую строфу. С первой получилось так:

Мне не спится, нет огня;

Всюду мрак и сон докучный.

Ход часов лишь однозвучный

Раздаётся близ меня,

Парки бабье лепетанье,

Спящей ночи трепетанье,

Жизни мышья беготня…

Дальше зазвучали вопросы.

Вечные вопросы, преследующие человека особенно неотвязно – в такую вот одинокую осеннюю ночь.

Строчки набегали, заменяя и перекрывая одна другую, пробиваясь к единственному и точному по смыслу варианту: «Что ты значишь, тайный шёпот», «Что ты значишь, вечный шёпот», «Что, упрёк иль тайный ропот ? Умирающего дня», «Дай ответ мне. Что ты хочешь», «Объяснись – о чём хлопочешь?», «От меня чего ты хочешь?»

Наконец, и здесь всё стало на свои места:

Что тревожишь ты меня?

Что ты значишь, скучный шёпот?

Укоризна, или ропот

Мной утраченного дня?

От меня чего ты хочешь?

Ты зовёшь или пророчишь?

Теперь завершение.

Две строчки. Не больше. К ним устремится всё стихотворение, с его ночными звуками, образами, тревожными вопросами.

Может быть, так: «В этом звуке беспрерывном ? Смутно смысла я ищу». Или – «Тщетно смысла я ищу»?

Нет, не «тщетно» и не «смутно».

Это у ночи язык смутен. Но в его тайну или угрозу нужно всматриваться прямо, нужно разгадывать его без ребячьей робости.

Пушкин написал:

Я понять тебя хочу,

Смысла я в тебе ищу…

Не торопясь, набело переписал стихотворение. Перечитал его и остался доволен. Ему удалось выразить и эту тревогу, рождённую ночью после утраченного навек ещё одного дня, и эту бестрепетность человека, лишённого всякой мистики, ищущего смысла в загадках бытия.

* * *

1 октября пришло известие, что холера в Москве.

Пушкин проклинал тот час, когда решил расстаться с невестой. Он поручил завершить дела своему доброму помощнику, болдинскому писарю Петру Александровичу Кирееву, быстро сложился и в тот же день выехал из села.

Мрачные мысли его одолевали. Он надеялся, что невеста уехала из Москвы. Попадёт ли он сам туда в скором времени? Говорили, что от Лукоянова до Москвы – пять карантинов. Там проезжающего обмывают хлорным раствором.