Три осени Пушкина. 1830. 1833. 1834

Пушкин пробирался среди товара, разложенного на рогожках, а то и прямо на земле, присматривался, прислушивался, отмечая и живописные фигуры крестьян, и их ядрёные словечки. Всё это было привычно, знакомо, как всегда, привлекательно. А речь болдинского базара к тому же отличалась своеобразием, неизвестной Псковщине или Москве напевностью, усечённостью слов. Пушкин жадно схватывал эти, новые для него интонации здешней речи.

На него обращали мало внимания. Видно, не в диковинку было появление здесь незнакомого барина, до которого болдинцам не было никакого дела.

Село большое, и базар большой. Всякий люд появляется здесь. И господа тоже бывают всякие. Может, кто из окрестных помещиков? Всех дворян да чиновников разве упомнишь. Этот, правда, держится попроще да улыбается так ослепительно, будто жених на доброй свадьбе.

* * *

По прибытии в Болдино выяснились непредвиденные обстоятельства: «Я думал, что земля, которую мой отец дал мне, составляет особое имение, но она – часть деревни из 500 душ, и нужно приступать к разделу».

А деревня была – Кистенёво. О ней такие сведения: «Сельцо Кистенёво (Томашево тож), соседнее с Болдином, в пограничном Сергачском уезде, при р. Чеке, впадающей в Пьяну, расположено улицами, которые носили особые названия: Самодуровка, Кривулица, Стрелецкая и Бунтовка. <…> Всё население Кистенёва, как и в Болдине, было русское, православное; кроме хлебопашества, крестьяне были заняты выделкою рогож. Весною значительная часть уходила на Волгу в бурлаки, в Оренбургские степи гуртовщиками и в Самарскую – жать пшеницу»

.

Барский же дом был в Болдине. Там Пушкин и поселился, наезжая оттуда и в Кистенёво, и в другие деревни – к соседям, и в уездный городишко Сергач, где выправляли бумаги. Целый месяц ушёл на эти дела; после ввода во владение Пушкин закладывал имение, чтобы получить наличные деньги. 3 сентября он прибыл в Болдино и лишь 4 октября покончил со всей этой волокитой. Однако покинуть Болдино не смог.

Ещё в первом письме к невесте, откуда был приведён отрывок, он сообщал: «…я боюсь карантинов, которые начинают устанавливаться здесь. В окрестностях у нас cholera morbus (очень миленькая персона). И она может удержать меня дней двадцать лишних».

Поначалу обеспокоивался всё же не слишком. Того же дня, что и невесте – 9 сентября, – написал Плетнёву: «Около меня колера морбус. <…> Ты можешь вообразить, как весело удрать от невесты, да и засесть стихи писать».