Чужбина

Собираются в Германию. Еще в сентябре весь скот продали.

– Вот те немец-перец-колбаса! – выпалила Татьяна. – Не везет же мне в этом году с закуской.

На прощание она протянула Иде свою ладошку в кожаных перчатках на меху, но вместо “до свидания” неожиданно спросила:

– А когда собрание?

– Вон, там, – Ида показала на вход, – в объявлении все написано.

На выкрашенных в синий цвет дверях на четырех кнопках был приколот яркий плакат:

– Новая жизнь, “Neues Leben” – 10 ноября 1990 года, в 15.

– Пойдешь? – спросила Таня Иду.

– Делать мне больше нечего?! Ладно бы в воскресенье, а то в субботу, в банный день решил собрание устроить.

– Да и позже вечером было бы больше смысла, – согласилась Таня с Идой.

– Нее, не разрешили бы. После шести в клубе фильмы крутят.

Таня вернулась в дом свекра, когда Алтын уже приготовила куырдак и накрыла стол.

– Какое нежное и вкусное мясо получилось, – облизывала пальчики невестка, – такое даже жевать не надо. Само тает во рту.

– Это прошлогоднее. Я его в морозилке выдерживаю. Там оно лучше старится.

– А вяленого не осталось?

– Нет. Давно не делала.

– Жаль, у нас скоро большое застолье намечается.

– Витя говорит, что ты колбасу ищешь. Могу дать хорошую казы…

Не успели еще допить портвейн, а Таня собралась уходить.

– Вить, у тебя есть ненужный блокнот или тетрадка? И авторучку дай мне.

До двухэтажного Дома культуры Аккемира было рукой подать. Неказистое сооружение из сероватого кирпича смотрелось убого. Разношерстным материалом: горбылем, штакетником и различных размеров и форм ДСП – были залатаны дыры выбитых стекол больших окон. Клуб, по привычке продолжали его называть поселковые, окружали низкорослые, поздней осенью уже голые посадки карагача. Бардовой ржавчиной окрасило время стоящий у входа конусообразный голубой памятник с красной звездой на верхушке павшим односельчанам.

Обшарпанные и погнутые двери здания были заперты на большой висячий замок. Под ржавым навесом стояла группа женщин. Среди них Таня узнала Иду. Поздоровавшись со всеми, она подошла и удивленно произнесла:

– Ты же не хотела приходить.

– Так мама побоялась одна идти.

Перед входом стоял молодой мужчина. Лет так двадцати пяти.