Жестокий век

Из-под острия пешни вылетали ледяные брызги, секли лицо. Раздолбив прорубь, он очистил, углубил корыто и кожаным оледенелым ведром стал черпать воду.

К водопою потянулся скот. Лошади в серебре инея подходили к корыту, шумно втягивали воду и резво, играя селезенкой, бежали на пастбище. Степенно, лениво спускались к воде быки и коровы, теснясь, дробно стуча копытами, сбегали овцы, толстые в своих теплых шубах.

Тэмуджин черпал и черпал воду. Брызги, падая на унты, на кожаные штаны, на полы шубенки, застывали, и скоро одежда, унты залубенели, перестали гнуться.

Напоив скотину, он обколотил палкой лед с одежды и пошел в курень. Тайчу-Кури уже, наверное, запряг быков и ждет его. Надо ехать в лес за дровами. Возвратятся из лесу, будут возить воду к юртам нойонов, а вечером нужно снова поить скотину. После водопоя он должен зайти к Аучу-багатуру или Улдаю, рассказать, что сделал за день. Это самое трудное.

Из куреня с шумной ватагой нукеров выезжал на охоту Таргутай-Кирилтух. Промерзшие за ночь кони нетерпеливо перебирали ногами, уминая рыхлый снег.

– Ослеп? Не видишь своего господина? Кланяйся!

Тэмуджин смотрел мимо него, молчал. Он теперь всегда молчал, когда они ругали его или издевались над ним. Кланяться Таргутай-Кирилтуху? Нет! Выделывать овчины, рубить и возить дрова, собирать сухой навоз – пожалуйста. Но головы своей перед ними он, сын Есугея-багатура, не склонит.

– Я кому говорю?!

Конь Аучу-багатура, оскалив широкие зубы, храпя и обдавая горячим дыханием, теснил Тэмуджина в сугроб. Он попятился, упал, и тут же удар плети ослепил его.

– Оставь! – сказал Таргутай-Кирилтух.

Тэмуджин сел, вытер снегом лицо. Рубец, оставленный плетью, горел, из глаз бежали слезы.

Увидев его, Булган охнула:

– Это кто же тебя так? Они?

– Они, – глухо подтвердил Тэмуджин. – Злобный пес Аучу.

В юрту вошел Тайчу-Кури. От его задубевшей на морозе шубы струился дымок. Он протянул руки к огню, потер ладони, крякнул:

– Холодно как сегодня. – Поднял глаза на Тэмуджина. – Ой, что это?

– Оса укусила. – Тэмуджин гладил пальцами ноющий рубец.

– Ос зимой не бывает.

– Молодец, Тайчу-Кури, все знаешь! Не оса – дурная муха. На них ни зимой, ни летом погибели нету.

– Верно, дурные мухи! – подхватила Булган. – На кого взгляд упал, того и жалят.