Евангелие от Фомы

Легкие нерешительные шаги к лесенке… И опять эта тишина, от которой кружится голова… Он обернулся – у лесенки нерешительно стояла тонкая, черная тень. И ее белое в сиянии звезд лицо было обращено к нему. Оба неподвижно смотрели один на другого – долго, долго… И вдруг она неслышно подошла к нему, закинула ему руки на шею и прижалась к нему беззащитно. И было ее сердце так переполнено, что ничего не могла она вымолвить, как:

– Иешуа… Иешуа мой… Иешуа…

Вся душа его разлилась вдруг в сладких песнях.

– Ты для меня, как нежная лилия полей… – обнимая ее, весь в смятении говорил он ей с бездонной нежностью. – Ты, как звезда в небе утреннем… И имя твое, как сладкую молитву, я повторяю на всех путях моих…

И долго молчали, смятенные, в счастье.

– Иешуа, милый… – вся точно звеня, прижалась она к нему. – Может быть, грех то, что я скажу тебе, но… если бы ты оставил… все это?.

. И был бы у нас с тобой домик маленький свой и все… Вспомни: ты так же верил в дело зелотов, а теперь сам видишь, что все это было ошибкой, а что, если вдруг и твое теперешнее окажется опять ошибкой, и… мы погубим все… и будем потом сожалеть?..

Он тихонько отстранился от нее.

– Мириам, теперь зовет меня Бог… – в тихой торжественности сказал он. – И ненадежен раб, который, взявшись за плуг, оглядывается назад… Прости меня, но… так надо.

Да будет воля Его…

Она с усилием оторвалась от него и, давясь колючими рыданиями, шатаясь, пошла вниз. Все его существо рвалось вслед ей. Ведь только одно слово его, и она расцвела бы, как дикая роза вешним утром…

И, сковав себя во имя Его, Всемогущего, он этого слова не сказал… Он бросился, не помня себя, на свое ложе и, из всех сил вцепившись зубами в руку, весь точно закостенел… А сверху тысячью глаз смотрело на это безмолвное, никому неведомое жертвоприношение небо…

Боль постепенно отпускала его, заменяясь глубокой печалью.

И, полный безграничной любви к Тому, вокруг алтаря Которого горели теперь светильники звезд, он начал молиться, но молитва не шла к нему на этот раз, не несла обычного, кроткого мира своего.