Проклятый род

Сегодня к ночи здесь.

– Ну? Не врешь?

– И не одна. А с кем, сам догадывайся.

И хихикнул Федор. Закраснелся Вячеслав, на кровати привстал.

– С Машей? Да не томи ты.

– А то с кем же? То-то гульнем!

И начали братья вставать-одеваться. Хохочет Федор каменно. И глаза его открыто хищно красны. Вячеслав влюбленно взоры отводит, сам брата стыдится, что перед ним, перед молодцом, он как девчонка.

А Федор по комнате шагает, со стана своего могучего сон стряхивает.

– Эй! Кто там ножищами шлепает? Закусить приготовь.

Помещики от сна встали. Слышь, что ль…

– Сию минуту.

– А только, Федя, ничего это? Не нагорит нам?

– Это про что?

– Дома бы не узнали.

– Вот трус. Не семилетние мы. Помещики называемся.

В комнату радостный свет рвется, радостный звон в стены каменные кидает.

Третью неделю братья в Лазареве живут. Это то именьице, которое железный старик у Сампсонова купил. Имение раньше большое было, давно, при Шереметевых еще, из рук в руки переходя, урезалось; Сампсонов уже малым клочком земли владел.

Но усадьба с большим домом недостроенным, со службами разрушающимися, со всякими угодьями забытыми, велика. И велик и красив парк прихотливый, с рытыми озерами.

Переселение братьев произошло так: страшны стали матери старухе-вдове доносы на сыновей ее, на Федора и Вячеслава. А доносы шли отовсюду.

Почтенный купец-старик, в сторону глядя и покашливая, слово закинет про Заречье. Рахиль, монашенка молодая, но степенная, чай пия, на дверь оглядываясь, благодетельнице про ужасные ужасы шепчет, головой кивает, руками разводит.

– Только вы очень-то не пугайтесь, матушка. Дело молодое, может Бог-то еще и вразумит. Пантелеймону-угоднику молиться, матушка, надо. Ну а в народе, точно, плохо говорят. За что купила, за то продаю. А на Тараканиху-ехидну эту губернатору пожаловаться надо. Разные дела за ней числятся.

И еще доносы от разных людей верных бывали. Про пьянство, про дебоши, да про долги. С пути Федор сбивается, Вячеслава за собой в яму черную тянет.

Страх в душе материнской беспрерывный поселился. А ни сил, ни уменья нет. Федора грубого и злого сама давно боится, а Вячеслава призовет, начнет выговаривать, а он:

– Да что вы, мамаша? Кто это вам наговорил-нажаловался? Когда это вы меня пьяным видали?

И точно, не видала. Но ложь чует. И страхи материнские, и предчувствия растут. А Рожнов, умнейший старик, огорчает:

– Нет уж, увольте. В конторе у нас им дела найти не сумею.