Чудовище внутри меня

Да и Ромка же это, Садов – это, сами знаете, такого раз тронь, потом не отмоешься во век! – как в прямом, так и в переносном смысле. А всё больше стоят зеваки. Глазеем, значит.

Никто из учителей подойти не успел. Они, пожалуй, даже не увидели, что образовалась толчея.

Роман вдруг дёрнулся и, как бревно, повалился набок. А, как коснулся плечом земли, так сразу же очнулся и бросил под себя руки, как бы предупреждая падение, которое к тому времени закончилось. Он перевернулся на живот. Тяжело, задом вверх, опираясь на ноги и руки, поднял себя, выпрямился.

Секундочку постоял, посмотрел на деньги в руке, обвёл всех потрясённым взглядом и, волоча всё ещё нетвёрдые ноги, прошёл сквозь толпу – надо думать, что пошёл домой: в том направлении он обычно уходил после школы.

Мы постояли, наблюдая, как он удаляется, и стали расходиться с таким чувством, словно оказались свидетелями настоящего несчастного случая или серьёзного происшествия.

В тот день Романа Садова больше не видели.

Его портфель, с разомкнувшимся замком и высыпавшимися книгами, лежал позабытым под лестницей, – по-видимому, его кто-то туда отфутболил, негодуя, что этот грязнуля Садов привлёк к себе всеобщее внимание таким изощрённым образом, умудрился отчубучить такой замысловатый номер!

Глава пятая

Обозько всё сидел и курил огромную сигару.

Я же свою отложил, более не в силах сносить дыма, скребущего горло, обжигающего лёгкие, – аккуратно растолок горячий кончик в хрустальной пепельнице.

В детстве мы с ним не были близки: учился Обозько в параллельном классе, и по-настоящему наши пути ни разу не пересекались. Но мы хорошо знали друг друга в лицо. А общий город, один год рождения, соседние классы, одна школа, общие знакомые – нас объединяли и роднили.

Перипетии той давней сутолоки вокруг царских денег не преминули коснуться и Обозько. Ему тоже – через пятые руки – достались две купюры. Они долго хранились у него в укромном месте, так же как у меня. Мы доставали их и с воодушевлением рассматривали – изумлялись старому казначейскому билету.

– Да-а, – протянул Обозько, – знавал и я заботу доброй, несчастной Фроси. Несмотря на то, что наш дом был далековато от вашего, бывало, что и мы промышляли мелкими издёвками и насмешками над этой бабулькой. – Он жевал кончик сигары. – Хотя она была не так уж стара. А? – Вскинувшись, дёрнув головой, добавил он, обратившись ко мне.

– Пожалуй. Под шестой десяток, никак не больше.