Великая актриса. Роман о Саре Бернар

Крупная, с полными руками, унизанными браслетами, облаченная в пурпурную мантию, она была уже немолода, однако, изображая мстительную мать императора, так горделиво шествовала по сцене, что затмила всех своим властным видом, зачаровала плавными жестами, проникнутыми грандиозной злобой.

Я находилась под большим впечатлением, что обычные люди, алхимическим волшебством костюма и света превращенные в эпические фигуры, способны благодаря этому переносить зрителей в иную реальность, даже совершенно незнакомую – более величественную и эмоционально насыщенную, где с вулканической силой бушевали страсти.

Это был мир, где унылая скука бытия сходила на нет, где не было места обыденности.

Театр оказался волшебным спасительным убежищем.

Вцепившись в барьер и довольно громко застонав, я высунулась так далеко вперед, что могла бы свалиться на ряды кресел в партере, если бы мать не втащила меня обратно.

– Тихо, – прошипела она. – Ты идиотка? Чего таращишься и мычишь как корова?

Дюма хмыкнул:

– Трудно не увлечься.

Мадам Натали играет Агриппину лучше всех.

Жюли не утруждала себя просмотром пьесы. Она не отводила лорнета от глаз, а в перерывах шепталась с Морни:

– Вы видели принцессу Матильду? Я слышала, она бросила своего любовника и сошлась с каким-то дегенератом. У мадам Кастильон, определенно, крепкие нервы, раз она показалась на публике после такого скандала. А там, во втором ярусе, это что, несносная писательница Жорж Санд? Это она? Ну, сегодня у нее хотя бы хватило приличия надеть платье, а не эти ужасные брюки.

Куда катится мир, если женщина считает возможным для себя появляться в обществе в мужском наряде?

Я почти не слушала ее едкие комментарии. Розина тоже – она пошла пить аперитив, вернулась в ложу только на заключительный акт, но, пока он шел, тихо откланялась. Развязке действия предшествовал грохот цимбал, который поднял меня на ноги и вызвал крик восторга: спектакль был великолепен, он перенес меня в далекое прошлое и позволил забыть обо всем вокруг, о неустроенности собственной жизни и выборе, который мне предстояло совершить.

Впрочем, к моменту, когда занавес опустился, выбор передо мной уже не стоял. В зале зазвучали аплодисменты, рикошетом отлетавшие от стен, и я поняла, что должна стать частью этого мира.

Зажегся свет, зрители встали, и Жюли повернулась ко мне:

– Неужели ты нигде не можешь удержаться, чтобы не устроить спектакль?

Дюма снова встрял в разговор:

– Вы не должны винить ее.