Власть лабиринта

А ведь шли на войну уверенные в молниеносной победе, иначе не везли бы с собой в обозах семьи. Когда Баюр впервые увидел француженок с малыми детьми в экипажах, следующих за армией, он был поражён. Русские, уходя на войну, отсылают семьи подальше, ибо мужское дело – защищать жён и детей, которым не место в армии. А эти, видать, рассчитывали сразу поселиться в занятых имениях, чтоб другие не опередили. «Погода им наша не нравится! Да вы погоды нашей ещё не нюхали. Вот захолодает – поглядим, что запоёте».

Центральная часть бивака, где располагались штабные палатки, охранялась.

Часовые при свете костров молча обходили территорию, изредка перебрасываясь короткими фразами, но заметно было по спокойно-расслабленному их поведению, что опасностей они не ждут и дозор несут лишь по уставу военного времени.

В самой большой палатке в центре охраняемой территории, по всей видимости, собрались генералы: свет керосиновой лампы отбрасывал на стены движущиеся тени и оттуда же доносился невнятный шум оживлённого разговора, то приглушённый, то резкий, гневный.

Баюр упал в траву, наблюдая за передвижением гвардейцев-часовых и прикидывая свои шансы подобраться поближе к палатке. Не проворонить бы чего важного, полёживая тут, да делать нечего, придётся томиться, пока не подвернётся случай.

И случай ждать себя не заставил. Будто поджидал где-то за углом и явился, как только шпион затаился да позвал…

– Тр-рр! Куда ты так разлетелся, каналья? – прямо на часового катила повозка, нагруженная какими-то ящиками, бочонками.

 – Кто таков?

– Войцехович, рядовой 3-го конно-егерского полка. Генерал… ик… Понятовский приказал доставить.

– Куда доставить-то? Ишь, выкатил глазищи, рожа!

– Так… приказ же… ик… вот… я и доставил.

– Чёрт! Винищем несёт! Пьян как певчий дрозд! Поставь здесь, у палаток. Разберёмся. А сам убирайся, sacre con[4 - проклятый идиот (фр.)], к дьяволу!

Егерь спрыгнул с повозки, упал, потом поймал уздечку и нетвёрдой походкой повёл коня к палатке, заплетающимися руками принялся распрягать лошадь, уронил освободившиеся оглобли на землю и, зацепив за одну носком башмака, опять растянулся.

Часовой, наблюдая сей кордебалет, бурчал под нос проклятия, но шагу не ступил помочь бедолаге. Надравшийся в стельку егерь, наконец, собрал себя в кучку, поднялся, сцапал за узду лошадь, которая прядала ушами и фыркала, не одобряя винного перегара, шибающего ей в ноздри, и потрюхал прямо на Баюра. Пришлось откатиться дальше в траву.