Коммуна

Он купался уже в крови по брюхо своей лошади.

Болотные испарения нищеты поднимались отовсюду, и не милостыне «Общества имени наследного принца» под силу было осушить это болото. Однако Париж платил крупные налоги в пользу этого общества и еще задолжал ему миллиона два.

Страх, окружавший веселье Елисейского дворца, традиции Первой империи, пресловутые семь миллионов голосов (вырванных путем застращивания и подкупа) – все это окружало как будто неприступной стеной Наполеона III.

А он, косоглазый, надеялся и дальше так царствовать, хотя стена давала уже трещины, пока через Седанскую брешь не хлынула наконец революция.

Поистине, никто из нас не мог себе и представить, что могло бы сравниться с преступлениями империи!

По выражению Рошфора[3 - Рошфор Анри – радикальный публицист и политический деятель, непримиримый враг империи; принимал видное участие в революционном движении конца 1860-х годов. После революции 4 сентября был некоторое время членом Правительства национальной обороны.

Во время Коммуны издавал газету Mot d’Ordre и резко выступал против Тьера и версальского правительства. После подавления Коммуны был арестован и сослан в Новую Каледонию, откуда бежал в 1874 году. В 1895 году был амнистирован и вернулся во Францию. К концу жизни стал ярым националистом и врагом социалистов и республиканцев, выступив против пересмотра дела Дрейфуса, инспирированного реакционной кликой юдофобского офицерства.], то время и наше походят друг на друга как две капли крови. В то кошмарное время, как и сегодня, поэты воспевали эпопею будущей жизни и смерти: одни – в пламенных строфах, другие – с горькой усмешкой.

Как наши тогдашние песни были бы своевременны и теперь!..

Бросая властям в лицо обвинения в гнусности, в словах не стеснялись. Песня «Баденгетт»[4 - Баденге? – популярная в народных массах презрительная кличка Наполеона III (соответствует русскому «шут гороховый»); Баденге?тт – кличка его жены, императрицы Евгении.] вызвала глухую ярость императорской шайки…

Одним из веселых тюремных воспоминаний рисуется нам эта песенка, пропетая однажды вечером хором всеми узниками Версальской тюрьмы.

Две коптилки освещали наши тела, распростертые на земле вдоль стен.

Для стороживших нас солдат империя и в 1871 году все еще была в силе. И они приходили в ярость, а вместе с тем и в ужас от нашего пения. Они угрожали, что нас строжайше накажут за оскорбление его величества императора.