Золотой Трон

Доброго слова Параскева не слышала. Днем трудилась по хозяйству, а ночами плакала в подушку. Среди загородских баб она отличалась красотой: стройная, статная – мужики на нее заглядывались. Но кому нужна такая? Не было и дня, чтобы кто-нибудь не бросал Параскеве вслед обидного слова. Людская молва – что оплеуха, людские языки – что жала змеиные – больно язвят, ядовито. Вот и приходилось молодухе во всем на себя полагаться.

Много воды надобно сегодня Параскеве. Постирушку затеяла да избу прибрать решила. Не одно коромысло должна она принести.

В попутчицы ей вышла Евдокея. Сызмальства они с Параскевой знаются. Сейчас у Евдокеи своя семья, но подругу не забывает. Избы их почти по соседству стоят. Евдокея – не как все. Ей людская молва не указ. Косо на Параскеву не смотрит, напротив, чем может, пособляет безмужней молодухе.

– С кем Харитона-то оставила, – слегка покачивая коромыслом и бедрами, поинтересовалась Евдокея.

– Да с кем, с бабкой Аглаей, – отозвалась Параскева, – сама знаешь, какая на нее надежа.

– От твоего вестей нет?

– Нет, – с горечью в голосе мотнула головой Параскева.

Несколько лет назад, вот так же, шла она с полными ведрами воды. Остановил ее высокий темноволосый татарин, с виду – богатый господин, попросил воды напиться. Как увидела Параскева жгучие глаза татарина да брови вразлет – про все на свете забыла. Татарину, видно, она приглянулась. Захаживать к девице стал. Бабка Аглая выбор внучки не одобряла, но молчала – боялась навлечь на их дом гнев татарина.

Загородские меж собой шушукались, но тоже открыто ничего не высказывали. А через год у Параскевы родился сын. Назвала она его Харитоном. Все думали, что татарин больше не появится, а он, напротив, стал не только приходить к Параскеве чаще, но и помогать ей. Параскева перестала нуждаться и, казалось, была со своим татарином счастлива. А еще через год он уехал, и вот уже четвертую осень Параскева жила никому ненужной брошенкой.

Коромысло скрипело, словно жаловалось на непосильную ношу.

Параскева поставила полные ведра на лавку и села отдохнуть. Харитон, завидев мать, сполз с рук бабки Аглаи и перебрался на колени Параскевы.

– Покорми мальца-то, – ворчливо наставляла молодуху бабка, – а то убежала, а дитя голодное.

Параскева не стала спорить. Она молча достала из печи чугунок с кашей и села кормить сына.

В дверь постучали.

– Открыто, – прошамкала беззубым ртом бабка Аглая.

В горницу вошла Евдокея. В руках у нее был огромный гусь.