Точка Невозврата

С поручиком Баранушкиным они обвенчались восьмого сентября в Курске, на следующий день после освобождения города.

Спешившийся разведчик привязал к тополю лошадку саврасой масти, таких же простых кровей, как он сам. Козырнул и, стащив не вполне чистые матерчатые перчатки, со всеми поздоровался. Сперва поцеловал в заалевшую щёчку молодую жену, затем по-дружески приветствовал Лену, после чего, отдавая дань сединам, церемонно поклонился дезинфектору. Ему же вручил увесистую торбочку.

– Гордей Филиппыч, дорогой, спроворьте перекусить.

С подъёма маковой росины во рту не было.

– Гордею Филипповичу нездоровится, позволь я, – спустилась ступенькой ниже Михеева.

– К тебе, красавица, штабс-капитан направляется из офицерской. Возле пруда я его обошёл. Фамилии не вспомню, недавно из госпиталя вернулся. Как же его, чертяку? Ну, на гитаре он славно бренчал тогда под Белгородом в селе этом, как его… Ряжском, песни пел… в августе…

– Поняла о ком ты, Алёша, – кивнула Михеева.

 – Маштаков.

– Память у тебя, Лиса! – поручик восхитился.

– А с чего ты взял, что он ко мне идёт? Зачем?

Вопросы остались без ответов, потому как Жанна увлекла своего благоверного вглубь коридора, к спаленке. На войне следовало рачительно относиться к каждой минуте медового месяца.

– Эвон марширует. Да нарядный какой! – дезинфектор из-под ладони обозревал дали.

Огибая лужи, приближался офицер в сшитой по фигуре светло-серой шинели, полы которой крыльями разлетались от быстрой ходьбы.

Завидев на крыльце Лену, он заулыбался, отчего его исхудалое лицо помолодело.

– День добрый! Неужто меня встречаете? – сквозь надтреснутую хрипотцу прорвались трогательные нотки.

Маштакова беспокоила старая рана на шее. Грязный бинт, махрившийся обрывками ниток, контрастировал со щёгольской шинелью, украшенной многими цветными нашивками, в том числе красно-чёрным ударным углом на правом рукаве.

Лена хорошо помнила этого штабс-капитана, пытавшегося приударить за ней на одной вечеринке.

Бывшая курсистка блюла себя строго, в связи с чем очередной воздыхатель ретировался не солоно хлебавши. В сердце девушки Маштаков не запал, однако в нём, заурядном внешне, присутствовала непохожесть на других офицеров, нечто не от мира сего.

Штабс-капитан проследовал за сестрой в просторную комнату, служившую одновременно смотровой, перевязочной и операционной. Раздевшись до нижней рубахи, уселся на табурете у окна.