Руина

Мазепа провел рукою по лбу, вздохнул глубоко, словно этим вздохом он хотел облегчить свою грудь от стеснившего ее волнения, и продолжал уже более спокойным тоном:

– Так-то, друже мой… Если оно и дальше так пребудет, руина, говорю вам, настанет, руина, и больше ничего. Все это надо переменить, все надо исправить… нельзя давать вожжи в руки малым неразумным детям, – произнес он тихо и задумчиво и, поднявши голову, прибавил громко: – А пока все это станется, то не за того гетмана надо стоять, кого последняя рада избрала, а за того, кто к покою и благу отчизну ведет.

– К покою и благу! Ге – ге, пане – брате, – усмехнулся незнакомец, – да и у этой твоей правды тоже будет два конца: всякий ведь и покой и благо на свой аршин мерять станет. Вот и за Ханенком не потому только народ идет, что его рада обрала, а потому, что он обещает всем вывести Украйну из турецкой неволи, в какую задал ее гетман Дорошенко.

– Дорошенко Украйну в турецкую неволю задал?! – вскрикнул с изумлением Мазепа. – Да не может того быть.

– Нет, что правда, то правда, я бы ведь так тоже кому-нибудь с ветра не поверил!

И незнакомец принялся передавать Мазепе все сведения о раде на Расове, о привозе даров султаном и о постановленном якобы на подданство договоре.

Мазепа задумался. Еще раз и еще раз приходилось ему убеждаться в том, что союз с турками подрывает в народе авторитет Дорошенко и порождает слухи о подданстве, рабстве и даже принятий ислама… Но что делать? Куда пойти? Где искать опоры?.

– Видишь ли, друже мой, – заговорил он, когда незнакомец умолкнул. – Слыхал и я об этом деле, могу тебе самую верную правду рассказать.

– А откуда же ты знаешь? – спросил живо незнакомец и бросил пытливый взгляд на Мазепу.

– Есть у меня один приятель из гетманской канцелярии, он мне обо всем рассказал, – ответил спокойно Мазепа и принялся излагать перед незнакомцем все пункты договора с султаном и ожидавшуюся от них пользу.

Незнакомец слушал его внимательно, иногда перебивал вопросами, обнаруживавшими большое знание в делах политики, но все-таки видно было, что, несмотря на все красноречие Мазепы, договор с султаном не пробуждал в нем никаких радостных надежд.

– Нет, – произнес он наконец, – ты хоть позолоти кайданы (кандалы), а кайданы кайданами и останутся.