Дочь комиссара. Когда любовь прочней колючей проволоки

Партизаны то и дело взрывали железнодорожные пути вместе в военными эшелонами немцев, сжигали по ночам комендатуры, поэтому немцы во что бы то ни стало пытались схватить лесных братьев, чтобы найти их и уничтожить. Партизан боялись больше, чем фронтовиков. Потому и старались разузнать все, избивая людей до полусмерти. Стоны прекращались, и непонятно было жив ли человек, истошный голос которого резко стихал.

Прасковья Филипповна ничего и не знала. А Владимир Никитич очень много знал, но молчал.

Валентина думала о том, что не хочет сидеть в этой тошнотворной камере и хочется скорее на улицу, на свежий воздух.

Но одной девочке и без родителей на улицу с тремя маленькими детьми выходить из тюрьмы не хотелось. Куда она пойдет с ними. Без пропуска… Да-да, здесь, в гестапо стены и крыша над головой защищали малышей от промозглого осеннего ветра и дождей. А ещё – здесь папа и мама. Они придут, они не могут не вернуться. Потому что если они не придут, не выживут, то не выжить и ей с братьями и грудной сестричкой, которая вот уже сутки была без молока.

Не спалось всю ночь. Только забылась под утро, и заскрежетал ключ в скважине, засвистели и застонали двери камеры.

– Мама, папа пришли! – закричал Женя и бросился навстречу. Но родители не пришли – вошли два полицая, втащили и бросили на пол тела, выплеснули ведро холодной воды. Ушли. Закрыли дверь.

В камере воняло кровью. Гнилью, непонятно чем. Это был новый запах, от которого Женю вырвало здесь же, прямо на пол.

Ни тряпки, ни воды помыть или убрать…

Валя цепенела от догадок. Родители не могли ни подняться, ни встать. У женщины пропало молоко.

Уставшая, девочка уснула. А через несколько часов снова полицейские унесли родителей на допрос.

И снова крики, стоны. Женя затыкал уши, пытался спастись от этих криков. Но ещё больший страх на него находил, когда в камеру забрасывали окровавленных полуживых людей. Его снова тошнило от запаха крови и вида синяков, черных пятен и лохмотьев рваной кожи на ногах человека:

– Кто эти люди? Уберите их! Мне плохо! – кричал Женя и бил кулачками в стену.

– Потерпи, поспи, Женечка, успокойся, братик, – перебирала она губами. И понимала, что мальчик не узнает ни отца и ни маму. Их было не узнать. Настолько постарались палачи, окаянные ироды.

Боря и Зиночка были так малы, что не понимали, что происходит. Они тоже плакали, но плакали от голода и холода, а не от жалости к родителям.