Ветвь Долгорукого

 – Да подстроено это все было… Не хотел жадный абушка Муаз отпускать тебя… Ишь, сколько денег можешь ему заработать! Подговорил он грабителей… Подержали они тебя в подвале, пока паломники не съехали со двора монастыря, а после отпустили, но деньги из кармана выгребли…

– Неужели Абу-Муаз?! – стал роптать Олекса. – Он же так со мной простился… Ну, как отец с родным сыном…

– Сын – хорошо, а деньги – лучше, – сказал Иларион, – так вот… Что делать теперь будешь?

– Еще не знаю, отец Иларион…

– Иди к нам послушником, а после схиму примешь, – предложил Иларион и спохватился: – Но только по велению сердца, к Богу без сердца идти нельзя, не примет…

– Батя, когда был живой, царство ему небесное, – перекрестился Олекса, – мне всегда говорил: утро вечера мудренее… А нынче я хоть всласть посплю… У-у, как противно было спать в подвале, хуже, чем в сырой яме…

– Ну, спи, спи… Слава богу, что хоть живой остался.

Иларион поправил подушку на топчане Олексы и в расстроенном состоянии, шмыгая носом, вышел из кельи, тихо прикрыв за собой дверь.

Глава 7

Проснулся Олекса рано, невысокое окошко в келье только-только начинало светлеть. То ли он выспался хорошо, то ли по привычке, как в недавнем подвале. Он ощупал топчан, на котором лежал, постель, провел ладонью по стене и, к своей великой радости, убедился, что он не в мерзкой яме. Маленькая келья теперь казалась ему не менее прекрасной, чем роскошный дворец короля Амори. В голову безостановочно приходили новые и новые мысли, как волны накатываются на морской берег.

Но главное, не было ответа на самый насущный вопрос: что дальше делать? Остаться послушником в монастыре? Не мог Олекса обмануть ни себя, ни тем более Бога: не готов он служить Господу как монах, хотя и носил имя великомученика Алексея, досконально знал его жизненный путь, однако идти по такому пути еще не мог, видать, не вышло время. И в шахматы играть зарекся еще там, в подвале. Поискать Десимуса, может, он что подскажет? И Олекса, зная, что Иларион сегодня не станет его рано будить – пусть, мол, отдохнет малец, встал с постели, тихонько оделся и покинул монастырь. «Простите, Иларион и ты, святая Ефросинья», – выходя из калитки, прошептал и трижды перекрестился он на купол церкви Пресвятой Богородицы.

Заря все сильнее и ярче рдела, заливая прозрачно-розовым потоком улицы и площади Иерусалима, Уставшие моргать ночь напролет звезды смыкали веки, прикрываясь светлым покровом наступающего дня.