Аргентина. Крабат

Пусть будет мельница!

– Пусть, – согласился он, присаживаясь на ветхую колченогую скамью. – В сказках, которые уже никто не помнит. Не знаю, что за год в вашей преисподней, но в мире сейчас 1936-й. В Германии правят наци, а все ваши мельницы с колдунами – детские страшилки по сравнению с Дахау.

Мастер отставил кружку, наклонился вперед. Зрачки полыхнули синим огнем.

– Ты сам это сказал, Крабат! Немцы выбрали свою судьбу – и поплатятся за это. А сорбы, наш народ?

Он вовремя вспомнил, что сон – всего лишь разговор с самим собой.

Спорить не с кем, да и незачем. Сорбы – малая капля в чужом враждебном море, он, Отомар Шадовиц, – пылинка, подхваченная ураганом. Что он мог сделать? Что могли сделать все они, несколько тысяч, среди миллионов и миллионов?

Старая затертая треуголка дрогнула – Мастер Теофил кивнул, соглашаясь. Прищурился, скривил рот:

Bitwu bijachu,

horcu, zeleznu,

nehdy serbscy wotcojo,

wojnske spewy spewajo.

Sto nam pojda wase spewy?

Не пропел, проговорил хриплым шепотом.

Блеснул синим огнем глаз:

– Когда-то это написал твой двоюродный прадед. Сорбский еще не забыл, Крабат? Или перевести на общепонятный?

– Замолчи! – выдохнул он. – Не смей!..

Хохот, тоже хриплый, словно вороний грай.

– «Битвы жаркие, в огне и железе, поминали вы, предки-сорбы, песнями ратными. Кто теперь споет нам ваши песни?» И вправду, кто? Один человек ничего не изменит, верно? Проще уехать, изменить имя, изменить Судьбу, изменить Судьбе. Ты уехал… А вот Иоганн Шадовиц вернулся домой, не стал жить в цесарской Вене.

Всего один человек! Но – совпадение! – уже его дети читали и писали по-сорбски. Книги, первые школы, газеты, сборники народных песен, в храмах – служба на сорбском языке. Наш гимн… Все твои предки, кажется, учителя?

Отомар Шадовиц не удивился. Сон есть сон, это его мысли, его боль.

– Против нацистов нужны были не книги, а пулеметы. Но и они бы не помогли, нас мало, слишком мало. Германия обезумела, даже если бы каждый сорб взял винтовку… Нет, не спасло бы!

Треуголка вновь кивнула, отзываясь дальним хриплым граем.

Бога Черного,

Царства древнего

Позабыт алтарь.

Крячут вороны, камень мхом зарос.

Бог ушел от нас.

Синева сплелась с зеленью, сырость пахнула холодом, бревенчатые стены надвинулись, нависли тяжелой горой.

Он встал, мотнул головой, прогоняя морок.

– Вспомнил! «Теофил» – имя-оборотень. По-гречески – «Боголюбивый», но если по-немецки…

– Teufel! – шепнул морок.