Геннадий Селезнёв: о нем и о его времени

Заходили в магазин, шли к кому-нибудь домой, летом на окраину, в рощу, вспоминали скудные радости тяжелого надеждинского детства, потом – кто где воевал, потом друзей.

Эти застольные, ранившие сердце, с разными именами погибших друзей и соседей беседы велись тогда быстро повзрослевшими на войне мужчинами по всей Руси великой и по всем республикам большого Союза. Николай приходил домой расстроенный, а иногда и злой на весь мир. Это было так непохоже на родную семью Веры! Она пыталась возражать.

Между тем сын рос и начинал прислушиваться к разговорам родителей. Пытался что-то понять, а главное, помирить маму и папу – он с детства был миротворцем. Вера чудом выдержала года два или даже три и решила: хватит.

И вот однажды мужа отправили в командировку. Нужный момент настал. Вера заранее и тайно собрала кое-какие вещи, еду на дорогу, надела на сына зелененькое пальтишко с капюшончиком и вышла якобы погулять с ребенком, а сама – прямиком на вокзал.

– Я как сейчас помню тот зелененький капюшон, там еще одна женщина помогла мне усадить Гену в вагон, я передала его ей в руки на входе, а потом и сама вскочила.

Мы садимся, я оглянулась, вернее, выглянула тайком из-за двери тамбура, а он бежит по платформе, в окна поезда заглядывает.

– Кто «он» бежит?

– Муж, Николай Степанович. Поезд был Серов – Свердловск, в Свердловске уже надо было делать пересадку дальше, на Питер. И вот мы с Геной садимся в этот свердловский поезд в первые вагоны, а муж за какое-то время до этого тем же поездом неожиданно вернулся из командировки, и кто-то ему на вокзале сказал про нас с Геной.

Если бы Николай нас застал на платформе, он бы нас не отпустил. Но поезд уже двинулся, и мы поехали. Двери закрылись, а муж остался на платформе. Потом он, мне соседка рассказывала, так плакал, так ревел, с ума сходил, что как это так всё случилось.

Но нам надо было уехать! Это я не от хорошего уехала, бабушка и дедушка чудесные были, любили нас.

Глава 4

Чудской Бор

Мама Вера смотрела в окно вагона, за которым бежали назад мощные уральские ели и сосны. Она то плакала тайком от сына от перенапряжения последнего часа, то улыбалась, довольная: «Ну и пусть. Я это сделала. Я всё сделала правильно. Так ему и надо. Доводил меня до слез – пусть сам изводится. А я всё сделаю для Геночки, для сыночка моего дорогого». И прижимала к себе ребенка.