На том берегу

– Интересно, военкоматы уже открыты? – вскоре спросил кто-то.

– Должно быть, – ответило сразу несколько взволнованных ребячьих голосов.

Неужели здесь пройдут немцы?

Решение об эвакуации семья Кравченковых приняла уже давно, однако окончательно уладить связанные с этим формальности удалось лишь к середине октября. Впрочем, уезжали пока только Антонина Осиповна и Маша, Андрею Семёновичу предстояло эвакуироваться вместе с заводом, где он работал главным инженером, и – позже.

Накануне отъезда Маша, восемнадцатилетняя особа, впечатлительная и задумчивая, долго не спала.

Она уже не раз ездила вместе с подругами на рытьё траншей, а когда возвращалась и видела на въезде в Москву огромные противотанковые «ежы», ей становилось страшно. Неужели здесь пройдут немцы? – думала она, глядя из кузова полуторки, мчавшейся по полупустынным улицам города. А как же Кремль, как же Большой театр, Третьяковка? Она припомнила, как на днях видела совершенно жуткую картину: установленный на крыше концертного зала Чайковского зенитный расчёт…

Маша выключила ночник, раздвинула плотные занавески и, накинув на плечи пуховый платок, слегка приоткрыла окно.

Октябрь в этот год стоял сухой и прохладный. Метрах в тридцати от её дома на противоположенной стороне улицы росла неохватная липа. Её могучие очертания едва угадывались на фоне непроглядно-чёрного неба. Эта липа помнит Машу ещё совсем маленькой. Помнит она и её родителей, когда они тоже были маленькими. Дальше – её двор, скамеечка, на которой любит сидеть мама, ожидая с работы отца, качели… Вспоминая, как уносили они её в небо, у девушки сладко замирает и чуть вздрагивает сердце.

А посередине двора на небольшом постаменте стоит пионер с горном в руке.

Маша озябла и закрыла окно. Неужели здесь, в её родной Слободке объявится немец? – опять подумала она. И вдруг точно озарение снизошло на неё: не быть им здесь! Никогда не пройти им по этой улице, её улице, никогда! И поэтому так величественно-спокойны теперь и старая, много повидавшая на своём веку липа, и юный пионер с горном в руке.

Уж он-то обязательно протрубил тревогу, если бы надвигалась опасность! Нет, не быть здесь немцам, сказала сама себе Маша, никогда не быть! Со спокойной душой легла она в постель и вскоре крепко уснула.

Эта непоколебимая уверенность, вспыхнувшая в душе юной девушки, была удивительна ещё и тем, что стоял октябрь 1941 года, самый тяжёлый период в жизни столицы. Положение Красной Армии казалось безнадёжным.