Русский сын короля Кальмана

По узким улочкам и проходам они добрались до большого дома, в котором прежде жил турецкий правитель крепости, а теперь остановились король и королева.

В открытой галерее гуляли рыцари и дамы, забывшие, казалось, о тяготах прошедшего дня. Царила непринужденная обстановка, слышался смех. Красавицы из окружения королевы старательно флиртовали со своими поклонниками.

Борис заметил юную Агнессу де Тюренн. Разрумянившаяся она опиралась на колонну и улыбалась. Девушка была в голубом платье и отделанном светлым мехом плаще, а ее волосы обвивали алые ленты.

Возле Агнессы крутились красавчик де Шатильон, широкоплечий гигант де Вилен и еще трое молодых рыцарей, а неподалеку от них стоял де Винь и бросал на даму своего сердца ревнивые взгляды.

Борис почувствовал, что и ему неприятно наблюдать за тем, как рыцари ухаживают за Агнессой.

– Сколько вздыхателей у рыжей девицы! – проворчал он.

– Да, у малютки де Тюренн много поклонников, – согласился Лупо.

 – Трудно понять, кому нравится она сама, а кто без ума от ее приданого.

– Ах, да! – вспомнил Борис. – Девица – наследница больших владений.

– Очень больших! – протянул шут. – Кому повезет взять замуж Агнессу, тот станет одним из самых могущественных сеньоров не только в Тулузе, но и во всем нашем королевстве.

– А ты никак хочешь меня к ней посватать? – усмехнулся Борис.

– Неплохая идея, если, конечно, мессир Конрад еще не женат.

– Нет, не женат.

– Ну, вот! – обрадовался шут.

 – Агнесса намерена по возвращению из Святой земли основать обитель и стать в ней аббатисой. Надо бы отвлечь девушку от таких мыслей.

– Чем же тебе не нравятся столь благочестивые помыслы? – удивился Борис. – По мне, так Бог в помощь девице.

– Какая из нее аббатиса? – с горячностью возразил ему шут. – Разве место столь жизнерадостной девушке в святой обители? Да, ей Сам Господь велит выйти замуж и рожать детей.

– А причем здесь я? – проворчал Борис, морщась.

Вдруг он заметил перстень на правой руке де Шатильона.

«Уж не моя ли там пропажа?»

Приглядевшись повнимательнее, Борис убедился, что перстень, действительно, был тот самый, пропавший из его шатра накануне переправы через Босфор.

«Черт! Как же мне воротить его? Сказать во всеуслышание: мол, у меня украли перстень? Кто мне поверит? Для них я – чужак, а Рено – свой, хоть и обормот. Да, и неохота мне шум подымать».