Русский сын короля Кальмана

В галерее появилась королева в сопровождении графини Маврилы де Росси, миниатюрной брюнетки с томным взглядом блестящих черных глаз, и графини Матильды Тоннерской, высокой блондинки с всегда капризным выражением на лице. Королева и обе дамы были разряжены так, будто находились не в забытой Богом горной крепости, а в королевском дворце.

– А вот и рыцарь Конрад оказал нам честь, почтив своим присутствием! – насмешливо воскликнула Алиенора.

Борис лишь молча склонил голову.

– Сейчас мы будем слушать сладкоголосого трубадура Бернарта, – сообщила королева, лучезарно улыбаясь.

– Ах, он поет, словно райская птичка! – восторженно воскликнула графиня де Росси.

Лупо язвительно прокомментировал ее слова:

– В изысканной куртуазной поэзии сравнение с соловьем – вульгарность. Там повсюду порхают только райские птицы.

Королева направилась из галереи, за ней последовали обе графини, а за ними потянулись и остальные. Борис и Лупо замыкали общее шествие.

В зале находились рыцари, дамы, музыканты и даже трое священнослужителей – епископы Лангрский, Аррсский и Лизьеский, – но почему-то отсутствовал король.

Не было и тамплиеров. Все внимание присутствующих принадлежало тщедушному, болезненного вида юноше, у которого тонкие ноги походили на цыплячьи лапки, а одежда висела на теле, словно на палке.

«Вот пугало огородное!» – хмыкнул про себя Борис.

По знаку королевы музыканты заиграли, а «пугало» запело высоким приятным голосом:

Сколько можно страдать?

Есть мученью придел,

От любви погибать —

Мой печальный удел.

Сердце Донны прекрасной,

Ах, нельзя покорить,

О мечтаньях напрасных

Рыцарь должен забыть.

И от этих страданий

Мне не мил белый свет,

Но не трогает Донну

Мой любовный обет.

Если б светлая Донна

Подарила мне взгляд,

Ради счастья такого

Я погибнуть бы рад.

Когда певец, испустив протяжный вздох, замолчал, дамы застыли с восторженным видом, а рыцари принялись наперебой хвалить трубадура. Лишь Жильбер и еще несколько старых воинов молчали и снисходительно усмехались.

Бориса тоже не испытывал восхищения. Нельзя сказать, чтобы ему вообще не нравилась музыка, но у него вызывал раздражение жалкий вид трубадура (русские былинные певцы, даже будучи увечными, выглядели гораздо достойнее, чем эта ходячая хвороба), и он считал, что рыцарям более пристало внимать песням о военных подвигах, а не воплям о неразделенной любви.

После выступления трубадура в зале появился король.