Дневники: 1920–1924

Ее гроб сопровождал отряд хартфордширской полиции, а декан собора Святого Павла, декан Индж, выразил мнение, что миссис Уорд была, «возможно, величайшей англичанкой нашего времени».]. Похоже, она была всего лишь соломенным чучелом – закопана в могилу и уже забыта. Самое небрежное засыпание землей даже для ортодоксов.

15 апреля, четверг.

Мой почерк, кажется, полетел ко всем чертям. Возможно, он испортился от качества текстов. Я ведь говорила, что Брюс Ричмонд в восторге от моей статьи о Джеймсе? Ну так вот, два дня назад мелкий престарелый Уокли[152 - Артур Бингем Уокли (1855–1926) – английский госслужащий и критик в «Times».

] набросился на нее в «Times», заявив, что я впала в маньеризм Г.Д. [Генри Джеймса] в худшем его варианте – «избитые образы», – и еще намекнул, будто я ему близкая подруга. Перси Лаббоку[153 - Перси Лаббок (1879–1965) – историк, эссеист, биограф и критик, выпускник Кингс-колледжа Кембриджа.] тоже досталось, но я, правильно это или нет, краснея, выкидываю эту статью из головы и вижу теперь все огрехи своей писанины[154 - Рецензия ВВ на «Письма Генри Джеймса» под редакцией Перси Лаббока была главной статьей в ЛПТ от 8 апреля 1920 года и, разумеется, анонимной. 14 апреля А.Б. Уокли в своей колонке в «Times», обсуждая книгу, уделил много места статье из ЛПТ, в которой он обнаружил «некоторый очень неприятный маньеризм» автора. «Даже самые безупречные женщины, – писал он, – сентиментальничают со своими друзьями-мужчинами… Если бы одна из этих дам редактировала письма [Генри Джеймса] или рецензировала их, разве любая другая из них не сказала бы: “… бедняжка, она его никогда не понимала”?». Что касается Перси Лаббока, редактора, Уокли задался вопросом, не слишком ли он мрачен.]. Полагаю, дело опять в «витиеватом потоке» – несомненно, справедливая критика, хотя эта болезнь моя собственная, а не подхваченная от Г.Д.; слабое утешение. Впрочем, буду следить за собой. В «Times» другие порядки: там я должна писать более формально, особенно в случае с Г. Д., и тщательней продумывать композицию статьи, в которой украшательство будет уместным. Дезмонд, однако, выразил свое восхищение. Жаль, нет никаких правил похвалы и критики. Предсказываю, что бесконечное порицание – моя судьба. Мои тексты бросаются в глаза и особенно раздражают пожилых джентльменов. «Ненаписанный роман», конечно, раскритикуют, но я не знаю наперед, с какой именно стороны. Отчасти людей отталкивает и всегда, полагаю, отталкивало «хорошее письмо».