Дневники: 1925–1930

ушел за почтой) рассказал, что исключительно по моему совету Вивьен ничего толком не делает по дому с июня прошлого года, только пишет! Затем он выступил в защиту того, чтобы не писать, и, углубившись в психологию жены, назвал это уловкой с ее стороны. Потом он, предупредив нас, что ему приходится тщательно выбирать выражения, спросил Л.: «Знаете ли вы что-нибудь о психоанализе?». Л. с присущей ему ответственностью ответил утвердительно, и тогда он поведал нам странную историю о том, как доктор Мартин заставил Вивьен задуматься о ее детском страхе одиночества, и теперь она не спускает с него, с Тома, глаз.

Последние три месяца он сидел и мурлыкал у Вивьен в комнате, бедное бледное создание, а если ему приходилось отлучаться, то по возращении он обнаруживал ее в полуобморочном состоянии[69 - Очерки Вивьен Элиот, писавшей под псевдонимами Фейрон Моррис и Фанни Марлоу, выходили в каждом ежеквартальном номере журнала «Criterion» с октября 1924 по июль 1925 года. Доктор Мартин был врачом из Фрайбурга и психоаналитиком-любителем, которым восхищалась леди Оттолин Моррелл (см.  Приложение 1). 22 мая 1924 года Т.С. Элиот прислал ВВ письмо с хвалебным отзывом о докторе Мартине, который очень помог Вивьен и «фактически добился кардинального прогресса в лечении ее тяжелой болезни»; 10 июля 1925 года Элиот написал ЛВ, что хочет рассмотреть возможность подать на доктора Мартина в суд, если это не повлечет за собой необходимости ехать в Германию.].

«Завтрашний день будет ужасен», – сказал Элиот, поясняя это тем, что он отсутствует дома уже три часа, с 20 до 23.

Мы посоветовали другого врача. Но что именно поможет вылечить этот маленький нервный застенчивый комочек: врачи, здравый смысл, отдых, путешествие или какой-нибудь неизвестный радикальный метод, – одному богу известно. Элиот сказал, что у нее абстрактный, а у него исторический склад ума. В итоге я ощутила странное волнение от его визита и искреннего рассказа; каким-то образом это затронуло не только мое тщеславие, но и чувство человеческого достоинства. Симпатия и привязанность к нам, доверие Леонарду и то, что Элиот держался столь непринужденно, каким-то подсознательным образом, как он говорил, но не в разговоре, а мне лично, заставили меня похлопать его по плечу; не ахти какая забота, но это максимум, на что я была способна.

А теперь я немного волнуюсь по поводу «Обыкновенного читателя»; ни слова о нем ни от одной души; возможно, завтра будет рецензия в ЛПТ.