Боярыня Морозова

– Мне Авдотья Алексеевна, она жена Глеба Ивановича Морозова, да и сама княжеского рода – Сицкая, говорила на днях: подушки царевны Ирины Михайловны каждый день сушат на печи.

– Заплачешь! – согласилась Анисья Никитична. – Наши голубки-царевны все ведь девы. Не монахини, но девы, в Тереме как в затворе.

Милое лицо старшей дочери Катерины Федоровны покрылось румянцем, а в глазах слезы.

– Я молюсь за Ирину Михайловну. Господи! Неужто принцу так страшно креститься в нашу веру?

– Может, и страшно! – Катерина Федоровна тоже положила ладони на ланиты свои.

 – Может, и страшно! Русский человек для его датской страны – дальний. Илья Данилыч, супруг мой, сказывал: ихние люди русский народ почитают родней медведям. Да и вправду! Чем мужик не медведь, коли в треухе, в тулупе, в валенках?

– Люди мы! – сказала Анисья Никитична тихонько. – Такие же люди, как немцы, как ляхи.

– У них столько моря нет, сколько над нами неба! – осмелела старшая дочь Катерины Федоровны.

Все смотрели на Марию, ждали, к чему ведет.

Тут она уж маковым цветом зарделась.

– А то-то и оно! Над Русской землей Бога больше. Я глобус у царицы в комнатах смотрела. Датское королевство – с ноготь.

– Ну и слава те, Господи! – возрадовалась Анисья Никитична. – Коли на плечах королевича голова, свадьбе быть. Ежели королевство с ноготь – что принц, что прыщ, то ли дело государь всея Русской земли-матушки.

– В цари-то Вольдемара прочат, что ли? – насторожилась Милославская.

– Зачем нам заморский царь?! Наследник у нас – загляденье! Речь о родстве.

Коли принц повенчается с Ириной Михайловной, получит в приданое города, земли и само имя наше – Россия.

Гостьи, угостившись новостями, уехали, а Федосья с Дуней скорей в келейку старца, опустевшую. В монастырь ушел инок Нектарий. Молились отроковицы о счастье царевны Ирины Михайловны. Хорошо молились, поплакали. А потом призадумались.

– О счастье-то не грех Иисуса Христа просить?

Вопрос задала Дуня, но ответа Федосья не знала. Испугались. О душе надо молиться, о спасении…

И вот оно как! На Николу вешнего стряслась беда.

Датский королевич, видя, что у всей Москвы праздник, дождался ночи и с тридцатью немцами – все верхами – проскакали из Кремля до Тверских ворот Белого города. А стрельцы хоть и пьяны были, но службу знают, загородили дорогу.

Немцы разгорячились, давай из пистолетов палить, в стрельцов шпагами тыкать. Так стрельцы – тоже люди военные. Одного датского дворянина охватили, остальных отдубасили.