Эмиграция, тень у огня

Заказчица покатилась в указанном направлении, заглянула в Яшину кабинку и вдруг вскричала на весь зал удивительно звучным, наполненным, я бы сказала, оперным контральто:

– А эта гнида что тут делает?!

И не успели мы разобраться в том, что происходит, как они уже дрались с реб Хаимом, обнявшись, для религиозного издательства, довольно-таки тесно.

Все бросились отдирать тощего реб Хаима от воинственной карлицы, мы с Катькой выволокли бурно дышащую женщину в коридор, где она нам и поведала, обмахиваясь папкой, что это вторая с утра драка ее с реб Хаимом, а первая произошла недалеко отсюда, у телефонного автомата, где реб Хаим бесконечно долго нудил по телефону, не пуская ее сказать два слова папе, чтобы тот проверил «или выключен газ».

Когда вконец возмущенная женщина спросила «или есть у него совесть», эта гнида зеленая, закрыв ото так ладонью трубку, высокомерно заявляет: «А вы сидели в отказе, были в лагерях?» Так что слово за слово, ну она и вцепилась в его свитер и давай колошматить…

– Вот это вы напрасно, – заметила Катька.

 – Это такая страна идиотская, что обозвать можно как угодно и кого угодно, хоть члена кнессета, хоть главу правительства, но когда руки распускают – этого здесь не любят…

– А что вы принесли? – спросила я, кивнув на рукопись.

– Да роман это папин, воспоминания о Гражданской войне, – она махнула рукой. – Нет, туда где эта гнида сидит, я не отдам!

Я, и так полузадушенная Мариной дилогией, с облегчением проводила заказчицу к выходу, а вернувшись в зал, застала грандиозный скандал между равом Пурисом, редактором «Привет, субботы!» и бледным Христианским.

– Ты для меня – ноль, понимаешь, ничто! – кричал рав Пурис в тот момент, когда я вошла. Он употребил для этого ивритское слово «клюм», по-моему, означавшее больше, чем ничто, больше, чем ноль, в какой-то степени это слово имело оттенок космической пустоты.

Рав Пурис, маленький и изящный, как разгневанная примадонна, много чего еще кричал на иврите, употребляя незнакомые мне идиоматические выражения.

Пейсы его развязались на затылке и упали на грудь, как рассыпавшиеся пряди спившейся прачки.

Христианский же… Удивительная вещь: Яша выглядел подавленным. Сделав унижение ближнего одним из самых острых, самых сладостных своих развлечений, сам он так и не научился с достоинством сносить унижение. В сущности, Яша оказался совершенно беззащитным человеком.