Джоанна Аларика

 – В любом споре каждый из противников считает другого заблуждающимся…

Иезуит вздохнул.

– Ну, если ты, дочь моя, в свои двадцать три года можешь считать себя единственно правой, а заблуждающимися всех остальных – твоего отца, всех его уважаемых друзей, которых ты видишь за этим столом, то… – Он театральным жестом развел рукава сутаны и склонил голову набок. – …То где же тогда скромность, первая добродетель всякой молодой девушки?

Леокадия Ордоньо коротко рассмеялась и метнула на Джоанну злорадный взгляд.

Вот именно, где же скромность? Так ей и надо, этой гордячке Монсон, за смазливую рожицу, за богатство, за университетский диплом с отличием, за вечерний туалет от Сакса…

– Простите ее, падре, – хмуро сказал дон Индалесио. – Джоанна, еще раз прошу тебя прекратить этот спор. Выпьем, друзья!

Джоанна чувствовала, что готова расплакаться от досады. Как она позволила себе ввязаться в спор? Девчонка, просто девчонка! Вполне заслужившая, чтобы ее высекли. В другой раз будете умнее, мисс Монсон… если вы вообще способны когда-нибудь поумнеть.

Высокий растрепанный человек поднялся за столом и, пошатываясь, высоко поднял бокал.

– Здоровье и деньги! – провозгласил он хриплым голосом старого алкоголика. – И время, чтобы ими пользоваться! У нас-то его уже не так много, а вот у нее…

Расплескивая вино, он ткнул бокалом в направлении Джоанны.

– У нее, говорю, все впереди. Салюд, Хуанита!

Джоанна благодарно улыбнулась, в свою очередь подняв бокал и прикоснувшись губами к его краю.

Ей было очень приятно, что дон Руфино Кабрера назвал ее по-испански, как всегда называла няня, старая негритянка Селестина, до самой смерти так и не сумевшая привыкнуть к иностранному имени своей воспитанницы.

Дон Руфино одним махом опорожнил бокал и, опираясь на широко расставленные руки, нагнулся и подмигнул иезуиту.

– А ведь Хуанита во многом права, святой отец! И знаете, в чем именно? Я не имею в виду ее оценку деятельности Арбенса – плохи или хороши его реформы… Все это относительно – хорошо для нас, плохо для индейцев, хорошо для индейцев, плохо для нас… И так во всем.

Нет никакого объективного добра, никакого объективного зла. Все относительно, как говорит дон Альберто Эйнстейн. Да, так о чем это я…

Он замолчал под ироническими и недоумевающими взглядами сидящих за столом, потирая лоб ладонью.

– О моей правоте, дон Руфино, – громко подсказала Джоанна.

– Именно! – обрадовался тот, оборачиваясь к ней.